творческий портал




Авторы >> Kalestel|Charli


Воробушки у Башни
(из цикла «Джабокко ди Верчезе»)

"Так...В свох мечтах люди часто исходят из того, что любовь бесконечна. Но ни один цветок не может цвести вечно."

Неделю назад мы переехали в Париж, славный праздничный город.

Раннее субботнее утро. Ветер разносит пыль, что летала по всему городу, ударяя и тряся стеклами в окнах. Я стоял у окна, смотря куда-то вдаль и вспоминал Карлину, в то время как мой сын Пауло поднялся с кровати и протирая глаза, слегка потянул меня другой рукой за рукав.

-Пап идем гулять…

-Идем. Только умойся сначала и переоденься.

-Хорошо.

Через полчаса мы пошли гулять по улочкам, залитым яркими лучами солнца. Мы жили на тихой ру де ля Виктуар, в районе Фобур-Монмартр, считавшийся в это время еврейским кварталом.

В это свежее субботнее утро мужчины-евреи, одетые в национальные костюмы, с кипой на смольных вьющихся волосах, их жены, дети, собирались у синагоги, которая являла собой величественный, красочный вид, но в которую не пускали людей, относившихся к другим религиям. Пауло с присущим детям любопытством разглядывал дома, людей, а в особенности еврейский храм. Он внимательно прислушивался к разговорам прохожих, старался уловить что-то новое для себя, но почти всё, что говорили взрослые, оставалось для него некой тайной, которую он пока не мог постичь.

-Padre, почему сегодня так много людей собралось у этого красивого здания?

-Сегодня суббота, это священный день у евреев, а это красивое здание— синагога, где они собираются каждую субботу и молятся.

-А мы можем туда пройти? Ну, пожалуйста! Я так хочу увидеть его изнутри, оно наверно очень красивое внутри!..

-Нет, сынок, мы не сможем зайти туда, потому что мы относимся к католической церкви, а не к иудейской, а сюда католиков и других иноверцев не пускают.

-Как жаль…

Но, оказалось, сын был хитрее отца. Пока я остановился, почитать рекламные вывески, Пауло убежал и всё же пробрался между взрослых в храм. Там он осмотрел всю его красоту, от изумления раскрывая ротик. Хотя взрослые его почему то и не замечали, к нему подошел такого же возраста мальчик-иудей.

-Эй, что ты здесь делаешь, чужак?

Тот указал на него пальцем. На Пауло сразу же обратили внимание. Оказавшись в такой ситуации, мальчик ничуть не растерялся. Он поднял взгляд, смотря куда-то вверх.

-Со мной говорил бог и сказал он чтобы я пришел в это место и посмотрел как возносят хвалу ему его дети.

Взрослые все были шокированы, но им не оставалось ничего делать, как проводить мальчика, показав ему всю синагогу. По пути ему давали конфеты и деньги, лишь бы он ничего плохого о них не рассказал богу и о их грехах. Закончив обход, мальчик вышел из синагоги с полным и карманами денег и сладким леденцом за щекой, наткнулся на меня.

-Пауло ты где ходишь? Я уже тебя по всему кварталу ищу.

-Отец я… Я просто гулял. Прости, пап. Я больше не потеряюсь.

Мальчик невинно улыбнулся мне.

-Ладно, идем сынок.

Вскоре завидев красочные рекламы над магазинчиками, Пауло побежал к ним и вслух стал читать каждую вывеску. Я улыбался, порой поправляя сына, и удивлялся, насколько успел измениться Париж за двадцать лет.

Мы зашли в кафе, столики которого в столь жаркое время находились на открытом воздухе, но ярко красный навес мешал созерцанию голубого, парижского неба. Я заказал себе прохладительный напиток, а Пауло мороженое. Пока мы ожидали заказа, за соседний столик присела две дамы, одетые по тогдашней моде с широкими шляпами, которые придавали эффект «большой головы».

-Ma chere, Вы слышали, что 19 июля состоится открытие, наконец, метрополитена?

-Муж что-то упоминал об этом, но я его не слушала.

Кокетливо улыбнулась дама.

-Не желаете составить мне компанию? Самой то скучно, а Фредерик уехал в Лондон. Эх.

-С удовольствием, моя дорогая. Где состоится открытие?

-Порт де Венсенн— Порт Дофин. Кажется, для первого класса будет стоить переезд двадцать пять сантимов, а второму классу пятнадцать. Кажется, это не очень справедливо, или я что-то путаю.

Дамы рассмеялись и принялись за десерт, который принёс им молодой официант.

Я заметил, что Пауло всё это время внимательно слушал дам, рассеяно кушая мороженое. Мы пошли к Елисейским Полям, на Марсово Поле, над которым воздвигалась Эйфелева Башня.

-Padre, я тоже хочу на это открытие! А что такое метрополитен?

-Хорошо, сынок, если получится. Метрополитен— это тот же поезд, только движется он под землёй.

-Но там же темно!

-Для этого там делают специальные источники света, от которых становится очень светло.

-Я очень хочу там побывать!

Потрепав мальчика по его кудрявым светлым волосам, мы направились дальше.

Мы вышли на Елисейские Поля, что охватывали большую часть центра Парижа. Вокруг всё цвело, было удивительно красиво. Париж всегда представлялся для меня чем-то возвышенным и прекрасным, особенно в эту эпоху Богемии.

Пауло ускакал вперёд, ликуя от каждого нового здания, от каждой проезжавшей мимо нас кареты.

-Какой милый чертёнок!

Мальчика на лету поймала на руки одна из дам легкого поведения.

-Да что ты, Несси! Это же настоящий ангел Рафаэля!

Другая погладила его подушечками пальцев по щеке.

-Какой хорошенький, из него выйдет настоящий красавец. Ну иди играй.

Отпустив Пауло, они со смехом перешли дорогу.

У одной из этих дам была пышная причёска. Её яркие неестественные кудри были похожи на языки пламени. Это напомнило мне рассказ старика Дзото о том, как в XIV веке и не только запрещали таким дамам появляться в общественных местах и, для различия от порядочных жен, им выкрашивали волосы вот в такие яркие тона.

Добродушно улыбнувшись, я направился с Пауло дальше. Мальчик заметил Триумфальную Арку и возликовал.

-Padre, смотрите! Что это?

-Это Триумфальная Арка, построенная к середине прошлого столетия по указу императора Наполеона.

-Такая величественная! Напиши её…

-Синьор Лованни просил написать ему не Арку, а Эйфелеву Башню, до которой мы почти дошли.

Оставалось немного. Я купил Пауло рожок мороженого, который тот с удовольствием ел и с ничуть не меньшим энтузиазмом рассматривал всё кругом. Перейдя Йенский мост, мы остановились на поляне перед огромной, невероятной, кажущейся каким-то чудом или титаном, Эйфелевой Башней, утопающей в золотистом сиянии солнца. Мальчик от изумления выронил мороженое из рожка на траву. Да ему было и не до этого. Он с удивлением смотрел на это сооружение, приоткрывая ротик.

-Отец, это не может быть творением людей!— Решительно заявил он.

-Почему это, Пауло?— Искренне удивился я.

-Вы только посмотрите! Она такая высокая, такая большая, такая красивая!

-И что же? Дворец Святого Петра ведь тоже был построен человеческими руками и Башня Пизы.

-А кто её построил?

-Эйфелеву Башню? Архитектор Густав Эйфель. Говорят, что эта Башня выше в два раза самих Пирамид Хеопса, а так же она является символом Франции.

-О…Это будет самая красивая картина, я уверен!

Я умилённо улыбнулся, погладив мальчика по головке.

-Ты ведь мне будешь помогать, правда, Пауло?

-Конечно, padre!

Был полдень, и людей становилось всё больше и больше. Я аккуратно расставил мольберт, приготовил палитру, краски, кисточки и карандаш. Пауло со смехом надел на меня его излюбленную «шапочку художника». Взяв карандаш, я начал с наброска. Мальчик присел на траву, наблюдая за моей работой.

Я доканчивал эскиз самой Башни, когда краем глаза заметил, что Пауло увлечён чем-то более интересным. Я проследил за его взглядом. На поляне неподалёку от нас маленькие балерины занимались со своей учительницей. Они выглядели весьма забавно и даже нелепо в своих беленьких тренировочных костюмах и пышных пачках, в маленьких размеров аккуратных пуантах и заколотыми пучками. Неожиданно для себя, я решил, добавить их в свою картину, они будут чудесно смотреться в этих костюмчиках, увлеченными занятиями, на фоне Эйфелевой Башни.

-Пауло, посторожи пока мои вещи.

-Куда вы, padre?

-Я решил написать картину под названием «Воробушки у Башни.»— Многозначительно улыбнувшись сыну, я направился к учительнице девочек.

-Мэм…— Я прокашлялся для виду, обращая на себя внимание учительницы. Я не мог её разглядеть так, как она стояла спиной ко мне. В её движениях, которые она старалась передать девочкам, было много гибкости и пластики. Я слегка коснулся плеча девушки, повторив уже чуть громче. –Простите, мэм, можно ненадолго отвлечь вас?

Учительница остановилась, повелев девочкам продолжать пока без неё. Когда эта девушка обернулась, то мне показалось, что я вижу перед собой Сусанну Рубенса, а может это Даная Рембрандта или сама Мадонна да Винчи стоит передо мной…Она не была красавицей, но какая-то её часть привлекала, очаровывала и даже волновала. Золотистые волосы были аккуратно уложены в высокую кичку, глаза, необычного изумрудного оттенка, смотрели добродушно и мило, что придавало ещё большую прелесть её чуть пухлому лику. Стройное тело, слишком тонкая талия, невысокий рост и удивительная изящность её движений говорили о том, что эта девушка юна, но уже не легкомысленна, как бывает с девицами 18-ти лет, и не стара. Мои предположения о её возрасте остались на рубеже 23-27 лет, но больше всего в этот миг меня занимали её глаза. В этих зелёных камнях можно было утонуть, до того они были бездонны, но какой-то лёгкий, неизгладимый ничем, осадок грусти мерещился на берегах нефритового моря.

-Да, мсье. Я внимательно вас слушаю.

-Я художник и пишу картину Эйфелевой Башни. Ваши девочки прекрасно танцуют, и, я думаю, они бы восхитительно смотрелись на фоне этой башни и на моём холсте.— Я неловко улыбнулся, заметив на лице девушки озорную улыбку.

-Знаете, а мне нравится ваша идея. Девочки будут только рады. Получится прекрасная картина!

Учительница рассказала девочкам о моей затее, и они радостно заворковали. Мы прошли к мольберту. Маленькие балерины рассыпались перед холстом, кто в какой позе. Меня сразу поразило то, как по-взрослому они к этому отнеслись. Каждая знала точно, как ей надо встать, какое выражение принять. Между ними ни разу не возникло ссоры или каких-либо малейших пререканий. А ведь никакой из этих девочек с виду не было больше семи лет.

-Мэм…— Начал было я, но учительница меня остановила.

-Называйте меня Рене. Рене де Виль.— Очаровательно улыбнувшись, она протянула мне руку.— А вас, господин, как звать?

-Джабокко ди Верчезе, синьора Рене. Очень приятно.— Я постарался улыбнуться ей с тем же очарованием и дружелюбно пожал тонкую кисть. –Рене, я думаю, что вы смотрелись бы столь же чудесно вместе с этими девочками.

-Предлагаете мне, господин Джабокко, присоединиться к ним? Ваша воля, вы художник и видите наперёд свои творения! – Она засмеялась, плавно подходя к своим ученицам. Рене присела на траве чуть поодаль, слегка повернула голову к холсту, но взгляд её был устремлён на девочек, а на губах играла лёгкая улыбка.

Я начал писать. Старательно, кладя мазок за мазком несколько раз по одному месту, и зачастую не замечая, что моя голова чаще поворачивалась в сторону Рене, чем других. Она была, несомненно, красива. Но красива не той показной красотой модели, нет. Она была красива хрупкой красотой античной статуи. В её глазах плескало радость и жизнелюбие. Засмотревшись, я вдруг поймал своё отражение в её нефритовых глазах и тут же опустил взгляд на холст, подбирая нужный оттенок.За своими мыслями и работой я и не заметил, как закат начал ласкать вершину башни, одевая её в позолоту. Когда я глянул на наручные часы, подарок покойного отца, оказалось, прошло несколько часов. Для меня же пролетели минуты. Я повнимательнее взглянул на саму картину. Оказалось, я не нарисовал массу вещей. Небо, шпиль Эйфелевой Башни и кое — что по мелочи...Зато прекрасно получились образы маленьких балерин, которые устало опустились на траву, и образ их учительницы.

Маленькие пташки, немного отдохнув, подлетели ко мне, когда я начал складывать вещи.

— Прекрасно!

— Великолепно!

— Восхитительно! — сыпалось со всех сторон. Они, как нежные голубки, ворковали над картиной.

— Замечательно, папа! — воскликнул Пауло, подходя ко мне. Всё это время, мальчик следил за моей работой и балеринами. Он не заговаривал с ними, но немое восхищение плескалось в его выразительных глазах.

— Спасибо! — воскликнул я — Но она ещё не закончена...

— Я уверена, что когда картина будет закончена, она станет шедевром! — улыбаясь, сказала Рене, не сводя взгляда с холста.

— Надеюсь, — с улыбкой ответил я.— Мэм, благодарю вас от всего сердца.

— О, не стоит. Нам доставило огромное удовольствие позировать вам. Это я должна благодарить вас, мсье Джабокко.— Со смехом сказала Рене.

— Думаю, на сегодня хватит,— решил я, оглядывая картину.— Девочки утомились и устали. Надеюсь, когда-нибудь я смогу отплатить им за неоценимое участие. — Я оглядел маленьких балерин. У всех уже появилась усталость во взоре, что и неудивительно, ведь они провели в неподвижном положении целый день.

— Девочки, мсье Джабокко прав. Идите домой.— С доброй улыбкой велела Рене. Девочки поблагодарили меня за прекрасно проведённый день и рассыпались, улетая на другие улицы.

Я оглянулся на Рене. Она одарила меня своей милой улыбкой. Неожиданное смущение охватило меня. И тут я, наконец, решился. Преодолев ком в горле, я сказал ей.

— Рене, не согласитесь ли вы пойти со мной и Пауло в кафе?

— О, с превеликим удовольствием! — воскликнула учительница балета, и глаза её радостно засияли. Я собрал вещи и галантно предложил ей руку. Мы пошли на соседнюю улицу, в маленькое кафе. Пауло с радостным криком бежал за нами.

Мы пришли в кафе и заняли столик у окна. В это время дня помещение почти пустовало. Я заказал себе и Рене капуччино и французские тосты, а Пауло — горячий шоколад. Несколько часов мы мило беседовали, Рене была весьма интересным собеседником. Мне показалось, прошло несколько минут...Мы вышли из кафе. Первые звёзды уже выступали на прозрачном синем небе.

— Спасибо вам, Джабокко! – вдруг искренне воскликнула Рене.

— Вам спасибо, леди...— улыбнулся я.

— Я должна вас как-то отблагодарить,— ответила она с улыбкой.— Хотите, покажу вам город?

— Да! — прежде меня радостно воскликнул Пауло.

— Значит, договорились — Рассмеялась она.— Какой поздний час. Мне необходимо домой.

— О, разумеется.

— Значит, завтра? На этом же месте, в полдень.

— Завтра, на этом же месте, в полдень,— улыбнулся я.

— Прекрасно! До встречи,— она подмигнула мне, звонко поцеловала Пауло в лобик и полетела домой. Она была словно воробушек. Лёгкая и прекрасная. Я смотрел ей вслед, пока она не исчезла за поворотом. И мы вернулись на улицу де ля Виктуар.

На следующее утро мы встретились в условленном нами месте.

-Господин Джабокко! Как? Вы ни разу не сводили Пауло на Выставку? Ох, это ужасно и надо исправлять! Сегодня же мы пройдём с вами самые замечательные павильоны, со своими девочками мы были уже раза три на Выставке. Ах, чудесное место! Говорят, её открыли показать нам наше будущее, забавно, не правда ли?! Что там только не встретишь. Как-никак 35 стран мира выставляют свои экспозиции.

Рене верещала всю дорогу, не умолкая. Мне было приятно слушать её необычный мягкий и в то же время звонкий голос. Пауло с оживлением кружился возле неё, то и дело, расспрашивая о предметах Выставки.

Конечно, я был наслышан о Всемирной Выставке Парижа, но посетить её всё никак не удавалось, и вот выдался прекрасный случай.

Мы проходили целый день по многим павильонам мира. Пауло был в восторге! Да и для меня это место явило собой необычное восхищение. Мы прошли, по меньшей мере, половину российских павильонов. В свою очередь, я был в восторге от представленного там. Особо поразила меня экспозиция российской железной дороги. Создавалось ощущение, что поезд, который стоит недвижимо перед тобой, вдруг начинает работу и испускает пар, а, входя в него, оказывалось, что ты едешь по российским дорогам и наблюдаешь в окна российский пейзаж, который сменялся при помощи особого механизма, но Пауло продолжал твердить, что это волшебство. После этой по истине волшебной экспозиции мы попадали в Китайский отдел, который был удостоен премии гран-при. Так же, в русском павильоне моё глубокое внимание обратила к себе Пальма Мерцалова, которая, как говорили, была изготовлена без сварки и соединений из целого куска рельс. Пальма поражала своей красотой, стройностью и удивительным изяществом. Высотой она была около одиннадцати с половиной футов, её ствол был украшен десятью листьями, а верх заканчивался венчиком. Дальше, мы проходили мимо павильонов, точь-в-точь повторяющих архитектуру русских Кремлей. Улочки, которые их окружали, были исконно-русскими: на них величественно стояли барские хоромы, избы и даже сельская деревянная церковь.

В этот день было особенно жарко. Мы дошли до Эйфелевой Башни. Возле неё русские разместили Алкогольный павильон. Рене с видом знатока рассказывала нам про установку ректификации спирта и про любимый крепкий напиток русского народа-водку. Напоследок в этом павильоне я купил пару сувенирных бутылочек с водкой.

Освежившись и набравшись сил в одном из кафе, мы отправились снова в путь. От своего товарища я узнал, что основной принцип выставки были сырые продукты, способы их обработки и наглядное показание работы всего этого принципа. Мы прошлись по таким павильонам. Рене смеялась, когда мы с Пауло, поражённые, стояли неподвижно перед машинами и приборами, которые работали у нас на глазах. С большим энтузиазмом мы пошли дальше и оказались во Дворце Иллюзий. Там меня привлёк огромный телескоп. Диаметр его объектива оказался равным около четырёх футов, а окуляр насчитывал длину около 197 футов. Пауло вновь назвал это проделками магов, когда, заглянув, увидел большую Луну.

Мы побывали в павильонах, где выставлялись озвученные плёнки кинематографов, это было поистине сказкой, в павильонах фотографов, искусств, и всевозможного творчества.

Пауло жутко утомился за время нашего похода. Я купил ему маленький макет железной дороги, а Рене необычное диковинное растение, для себя же я нашёл пару занятных вещей в художественном павильоне.

Прохлада опускалась на Париж. Было около восьми часов вечера, и мы решили завершить нашу экскурсию Эйфелевой Башней, забравшись на самый её верх. Пауло крепко держался за поручни лифта, большими восхищёнными глазами наблюдая за медленно менявшейся картиной, пока лифт набирал большую высоту. Париж был как на ладони, превосходное, сказочное зрелище.

После панорамы города я хотел пойти домой, но увидел, что Пауло очень утомился. У него уже чуть ли не заплетались ноги. А квартира наша находилась слишком далеко, чтобы добираться туда пешком. Рене тоже это заметила.

— Ваш мальчик устал.

— Да...

— Пойдем ко мне? — с лёгкой улыбкой предложила она.

— Ну, право…Не удобно, мэм...

— Я живу одна. И такие прелестные гости меня совершенно не обременят.— Улыбнулась она, и, завернув за угол, повела нас в сторону своего дома.

Дом Рене находился неподалёку, около Булонского леса. Само строение состояло из двух этажей, и было сделано из отшлифованного белого камня. К нему вела дорожка из небольших камней, берущая начало в нескольких футах от дома. Рядом раскинулся небольшой сад, где росло очень много красивых цветов. Внутри дома было ещё красивее. Антикварная мебель, очень старинная, и, по всей видимости, дорогая. В доме было уютно и тепло, закатные лучи уходящего солнца проникали через окна, как бы проходя сквозь них.

— Люблю свет,— пояснила Рене с улыбкой. Как только мы вошли, Пауло прилёг на диван и незаметно для меня заснул. Рене стояла у окна. Вид выходил на небольшую речку с пристанью. По небу разливался разноцветный закат.

— Красиво, правда? — прошептала она.

— Восхитительно...— Я не мог оторвать глаз. — Рене...Я хочу это написать.

— Так идём же,— прошептала она, беря меня за руку. Мы вышли из дома и быстрым шагом направились к реке.

Закат был изумительный. Мы с Рене бродили по пристани, взявшись за руки.

-Скажите, мсье, все ли художники сидят в тюрьме? А то на кого ни посмотри, с каждым что-то да случается.— Озорно посетовала Рене.

-Лишь, когда нам не достаёт вдохновения, миледи.

-Но вдохновение можно найти и в чём-нибудь другом, более приятном.

-Зато в тюрьме тебя не будут беспокоить назойливые служащие и меценаты, а это именно тот покой, что нужен творцу.— Рене тихо засмеялась и мы вновь умолкли, любуясь природой.

— Восхитительно,— прошептала Рене.

— Да...— негромко сказал я. Сам не зная зачем, скорее импульсивно, чем разумно, я повернул её к себе. Я ожидал, что она отскочит, но нет. Я увидел в её глазах лишь мягкий вопрос.

— Рене...— хрипло начал я.

— Не надо слов,— тихо сказала она, улыбаясь. Я указательным пальцем провел по её нежным губам. Затем притянул её к себе, и мы обнялись. Я держал её нежно, как хрупкую фарфоровую куклу. Я ещё притянул её и вопросительно коснулся губами её губ. Её губы раскрылись мне навстречу, и мы слились в жарком поцелуе. Сначала нежном, затем страстном. Когда мы, наконец, отстранились, я прочел в её глазах любовь.

— Ты прекрасна,— выдохнул я.

Она не ответила, но в её глазах я прочел так же нежность.

— Можешь сесть на тот камень? Я хочу тебя написать.— Попросил я.

— С удовольствием,— Рене улыбнулась и села, подобрав под себя ноги.

И я начал рисовать. Мазок за мазком. Был прекрасен закат, море, звёзды. И Рене...За всем этим я не заметил шажков по гравию.

— Padre? — спросил Пауло, подходя к нам.

— Отдохнул? — с улыбкой в свою очередь спросила Рене.

— Да! — Пауло сел рядом со мной и стал заворожено следить за моими движениями.

Когда всё было закончено, я показал картину Рене.

— Нравится? — спросил я.

— Как прекрасно! — выдохнула она, любуясь картиной.

— Волшебно...— восхитился Пауло.

— Знаешь, я знаю, что тебе можно ещё зарисовать! — воскликнула Рене.

— Что же, мадонна? — улыбнулся я.

— Идём! — она побежала. Я бежал чуть поодаль, любуясь её красотой и грацией.

Момента начала падения я не заметил. Падения, которое вскоре станет роковым для Рене. Она бежала, улыбалась мне, и вдруг — она падает на мостовую. Её нога как — то странно выгибается. Я быстро подбежал к ней.

— Как ты?! — я приподнял её.

— Всё...все нормально...— тихо сказала Рене, прикусив губу. В её нефритовых глазах стояли слёзы.

Пауло подбежал к нам.

-Отец! Нога…

Я взглянул на ногу Рене. Ощупал, но девушка вскрикнула от прикосновения.

-Надо срочно на ближайшую станцию, где есть медики. Мэм, есть такой пункт рядом?

Рене через силу кивнула и указала в сторону небольшого домишка, который, казалось, находился не так далеко.

-Пауло, сбегай за пальто в дом, я понесу Рене на станцию.

Мальчик послушно кивнул и побежал в дом. Я осторожно взял девушку на руки. Она оказалась лёгкой, как это и подобало балеринам. В молчании мы добирались до медицинской помощи. Она молчала от боли, я от страха. Моё сердце бешено колотилось.

Пришлось постучать раза два прежде, чем нам открыли. То был пожилой старец. Он не пустил нас в свой дом, пока мне не пришлось рассказать в подробностях, что же произошло. Мы аккуратно положили Рене на койку для больных, которая смутно напоминала подобие самой простой деревянной скамьи, укрытой старыми тряпками.

Пожилой мужчина стал осматривать её. Я находился в стороне, как физически, так и душевно.

-Мсье…Мсье.— Лишь со второго раза я понял, что меня зовёт лекарь.

-Да? Что с ней, синьор?— Я еле узнал свой странно спокойный голос.

-Сильный перелом лодыжки. Репозицию я сделал, осталось наложить гипсовую повязку. Ей придётся ходить с ней шесть-восемь недель. На травмированную ногу ни в коем случае опираться нельзя, уж проследите за этим, мсье. Так же больной нужно больше отдыха и сна для восстановления.

Я взглянул на Рене. Она так же смотрела на меня и слегка улыбнулась. В её взгляде я старался прочесть её чувства. Она старалась держать себя стойко, но боль проглядывалась в малейших движениях лица.

Лекарь наложил повязку. В то же самое время, прибежал Пауло, держа в руках норковую мантилью.

— Спасибо, Пауло...— Я взял мантилью.

После я поблагодарил врача несколькими франками, укутал Рене теплее в пальто и вместе с Пауло мы вышли из лекарской обители.

— Как, сильно болит? — с беспокойством спросил я.

— Нет..— прошептала Рене, но тут же гримаса боли на лице доказала обратное.

Мы вошли в её дом.

Я уложил Рене на диван и укрыл её несколькими одеялами. Пауло тем временем, не произнеся и слова за весь путь, свернулся комочком в широком кресле эпохи Людовика Шестнадцатого и быстро уснул.

— Ты бы хотела что — нибудь? — Рене с усилием дёрнула головой, что означало: ей ничего не нужно.

Я просидел с ней всю ночь. Где — то часа в три — четыре она заснула лёгким, прерывающимся сном. Во сне она кричала, но я не понимал от чего...То ли от боли, то ли от кошмара. Хотя, возможно, всё вместе. Я не сводил глаз с её измученного, искажённого болью лица. Более десяти лет я не ощущал женского тепла, ласки, почти забыл, что значит «женщина». Бедная Рене и желанная. Она была прекрасно в этот миг. Мне было совестно отмечать, что боль, страдание придавали её лицу ещё большую привлекательность. Во мне вновь пробудились жизнь и желание…

На следующий день стало только хуже. Она даже не открывала глаз. Не шевелилась. Мне казалось, она просто впала в кому. Этого я не мог перенести, как считал тогда я. Ведь я люблю её...

— Пауло — Наконец не выдержал я.— Где телефон?

Мальчик принес старинный аппарат, смутно напоминавший телефон, и я вызвал врача на дом. Прошло всего-то пол часа, но они показались мне вечностью. Но вот, наконец, застучали копыта лошадей по камню, скрипнула дверь кареты, и на пороге показался врач. Он сел возле Рене и тщательно осмотрел её ногу, сняв с лёгкостью, присущей мастеру, гипсовую повязку. Он повел пальцами по тому месту и слегка нажал. Девушка закричала, да так что Пауло, испугавшись, спрятался за креслом.

-Ей нужна операция… Срочно… Нет, уже! У нее опухоль. Боюсь, мы не успеем и ничего не сможем сделать.

— Как опухоль? — прошептал я, поражённо смотря на Рене.

— В жизни, мсье, встречается всякое.— Спокойно выдержав мой взгляд, сказал доктор.

— И…ничего уже не исправишь?!

— Нет...— Врач покачал головой.— Сочувствую.

-Но я постараюсь! Она должна выжить, она выживет!

Я не понимал, что за безумие нашло тогда на меня, но я схватил Рене на руки и, выбив дверь ногой, побежал к карете. Холодный ливень оставлял на моём лице мокрые следы. Открыв карету, я положил девушку в нее и поцеловал в лобик.

-Держись. Мы успеем.

Закрыв дверь, я запрыгнул сверху на карету. Взял поводья и начал со всей силы хлестать ними лошадей. Те, содрогнувшись, стали на дыбы. Карета в то же мгновения тронула с места. Врач, вздыхая, смотрел нам вслед. Я заметил, как выбежал из дома перепуганный Пауло, рванулся, было, следом за каретой, но доктор, бережно обняв мальчика за плечи, не дал ему бежать. Я тянул поводья в разные стороны, объезжая людей на дороге. Бил лошадей ними все сильнее и сильнее. Их рев было слышно еще издалека. Полицейские в неизменной синей форме, завидев, такую картину оседлали своих лошадей и поскакали за каретой. Один из них, схватившись за конный транспорт, запрыгнул на нее и наставил на меня револьвер.

-Остановись, черт тебя побери!!!

В то время карета ехала по мосту. Я, не отвечая на его приказ, резко повернул поводьями лошадей влево так, что жандарм упал за мост, и сбил с моста другого вместе с лошадью.

-Давай, давай, быстрее, но!!!

Я бил лошадей всё сильнее, оборачиваясь и прислушиваясь к самой карете, но из нее не было слышно никаких звуков. Остановив едва ли живых лошадей возле больницы, я спрыгнул с кареты. Открыв ее, выхватил Рене и побежал с ней внутрь, другой рукой расталкивая всех и всё, что было на моём пути. Растолкав группу людей, я пнул ногой столик, что мешал проходу, забежав с любимой в операционную, положил ее на стол.

-Доктор, вы должны помочь!! У этой девушки тяжёлая опухоль, ей срочно нужна ваша помощь и операция, умоляю вас! Я заплачу, заплачу, сколько скажете, только, пожалуйста, спасите её, спасите её сейчас!

Я бросился на колени перед шокированным врачом.

-Встаньте, молодой человек. Вам не стоило, было вот так врываться. Хорошо, мы сделаем всё, что будет в наших силах, а пока подождите в коридоре.

Доктор позвал медсестер, что были рядом, и они взялись за дело. Час, другой… Время неумолимо текло все дальше и дальше. Я сидел в уголке с мантильей Рене в руках и плакал. Да, в то время я больше ничего не мог.

— Мсье… — наконец позвал меня врач, выйдя из операционной.

— Как она?! — Я мгновенно вскочил на ноги.

— Сожалею, мсье. Её болезнь неизлечима. Мы сделали всё, что могли. — Врач покачал головой. Оттолкнув доктора, я ворвался в операционную. Рене лежала мертвенно бледная, но она была в сознании.

Из груди моей вырвался облегчённый вздох. Они спасли её, спасли. Она жива, в сознании!

Я бросился к кровати, присел на её крае, взяв бледную кисть Рене в свои руки и стараясь её отогреть.

-Дорогая, моя милая Рене! Ты жива…Я так боялся…

Было видно, что каждое движение давалось ей с трудом, но девушка провела пальцами второй руки по моим губам, едва касаясь их, и это касание отдавало холодом смерти. Рене заговорила, очень тихо.

-Джабокко, останови…останови их. Я не могу слышать этого…Часы…Они отдают болью в голове…Они напоминают мне о смерти.

Тут и я услышал этот дьявольский стук…Тик-так, тик-так, как будто насмешка высших сил…Время. Оно бежит неумолимо и всегда кончается одним и тем же. Смерть…

Не смотря на то, что это был подарок моего отца, столь дорогой подарок для моей души, я снял часы. Всё во мне бушевало.

Часы разбились о стену, маленькие стрелки, моторчик, винтики, всё, из чего они состояли, полетели в разные стороны палаты.

-Спасибо. Спасибо, Джабокко…

-Рене, любимая. Я люблю тебя, держись. Я рядом, ты будешь жить, вот увидишь!

На посинелых губах её пробежала лёгкая улыбка сострадания.

-Я люблю тебя, Джабокко. И буду любить и там…вечно…

Рене умерла. Мёртвая тишина тягостно повисла над нами. И как я ни пытался её спасти, как ни пытался привести её в сознание, всё было бесполезно. Ещё одна прекрасная душа отправилась на небо, ещё одна часть моего сердца была убита.

Эпилог

Всё это случилось так быстро и так давно...

Для чего мы живём?Извечный вопрос.

Порой мы можем даже не заметить,когда же для нас определённый человек стал родным,и когда этот определённый человек нас покинул в силу каких-то обстоятельств...

Когда мы проводим с этим человеком часы,то часы эти превращаются в минуты,секунды и кажется,что так будет всегда...Всегда.Какое горькое слово,как много разумов ранило оно.

Всегда ли существует и будет это "всегда"?Никто не может сказать.

Мы любим человека,он любит нас и кажется,что так и должно быть,что так и будет всегда,вечно.Но неожиданно этого человека убивают,он попадает под поезд,прыгает со скалы,отравляется,сходит с ума и кончает жизнь самоубийством,так или иначе он умирает,не смотря ни на что.Куда тогда девается это всегда?Мы чувствуем его,ощущаем телом,определяем в запахе,во вкусе пищи,в прикосновениях к чему-либо?Нет.Где оно всегда?Философы всегда отвечают-в душе...

Так или иначе,я потерял многих из тех,кого любил,любил и думал,что никогда не потеряю.Но я ошибся...Жизнь она не чёрная,она не белая,она серая.И не от того,что она скучна или угрюма,а серая от того,что полна красок.

Я умираю с каждой моей любовью и оживаю с новой.

Джабокко ди Верчезе-извечный грешник,извечный мученик,извечный святой.



© Kalestel|Charli, 2011

Опубликовано 19.05.2011. Просмотров: 460.


назад наверх


   назад наверх

  Тематические ссылки
© 2005-2012 Мир Вашего Творчества