творческий портал




Авторы >> jurious


1
(из цикла «Главная Книга»)

Где-то на недосягаемых глубинах подсознания, под необъятными нагромождениями стихов и сказок, любовных писем и школьных выговоров, предвыборных манифестов и философских трактатов, правил жизни и расписаний электричек, тихий и неприметный, никому неизвестный, жил да был Человек.

У него не было ни отца, ни матери, родственников никаких тоже не было, да он, в общем-то, и слов таких даже не знал. Он просто был, и жизнь его не менялась, и само понятие "перемена" было для него весьма чуждым. Он, конечно, читал различные истории про людей, с которыми все время что-то происходит, и у которых жизнь постоянно меняется, но только всерьез их не воспринимал. Все, что там рассказывали, было слишком непохожим на ту обстановку, в которой находился он сам, слишком нереальным, и потому те истории казались ему пустыми, хотя и довольно любопытными, лингвистическими кружевами.

Другое дело — рояль. Настоящий, черный, он стоял посреди Комнаты и занимал почти всю ее площадь. Это, однако, еще не говорит о том, что он был большой — скорее, сама Комната была маленькой. Но Человеку и до того не было дела — он видел обстановку такой всегда, и неведомы были ему просторные залы или тесные чуланы, а то, о чем он читал в книжках — опять же, не факт, что правда, так что волноваться было не о чем.

В рояле горел огонь, освещая Комнату уютным желто-оранжевым светом. Это Человек время от времени сжигал там неинтересные книги — он все равно их перечитывать не собирался, а чтобы читать другие, нужно было какое-нибудь освещение.

Справа от рояля на всю ширину стены располагался массивный книжный шкаф, дубовый и набитый литературой, а напротив шкафа в левом углу стоял большой пиратский сундук, окованный железом. В сундуке содержалось множество бутылок с различными спиртными напитками — от портвейна и хереса до виски и сакэ. Кажется, там еще пузырек спирту болтался, но где-то глубоко, на самом дне. Нельзя сказать, что Человек был пьяницей или каким-то там алкоголиком, просто сундук этот находился в Комнате точно так же всегда, как и все остальное прочее. И хоть крайней надобности Человек в нем не видел, а все-таки здорово было время от времени пропустить рюмашку.

Из мебели, по большому счету, в Комнате уже больше ничего и не стояло, разве что красивое резное кресло-качалка, в котором Человек, бывало, сиживал по разнообразным поводам — то ли на рояле играл, то ли книжку какую читал, а может просто устремлял свой взор в окно. Что до последнего, то это был, пожалуй, единственный путь за пределы Комнаты, потому что других окон не было, а дверей тоже не было, что, конечно же, нисколько Человека не волновало, поскольку никакой практической надобности заводить себе дверей он не находил, и вообще имел весьма смутное о них представление, почерпнутое из книжек, на тему пользы содержания которых, он, разумеется, мог подискутировать.

Но выходить за пределы Комнаты Человек особо не жаждал, поскольку пространство за окном было, пускай себе и привлекательным, но как-то слишком уж абстрактным и непостижимым. То была величественная черная пустота, довольно густо и беспорядочно усыпанная звездами, из которых некоторые изредка гасли, а некоторые появлялись. То, что это были именно звезды, — опять же, условность; Человек видел лишь мелкие сверкающие точечки, и то, как он их про себя называл, еще ни разу не означало, что они были именно тем, чем он их называл. Впрочем, это тоже не имело никакого значения, поскольку то, чем он их называл, было очередной вычитанной им книжной околесицей, недостойной серьезного внимания. В конце концов, вся эта черная звездная абстрактность всегда оставалась такой, какой была, и до Человека ей было, кажется, еще меньше дела, чем Человеку до нее.

Окно Комнаты висело в этой абстрактности безо всякой опоры, и не болталось на какой-нибудь там ниточке, а было просто себе частью ничего, кроме как самой абстрактности, что в свою очередь также наводило Человека на мысль о бесполезности затеи выпрыгнуть наружу — его Комната уже и без того была растворена в этой темноте, и он вместе с ней, а выпрыгни он — и будет летать инородным телом, и непонятно, что будет дальше. Человек постоянно, сколько себя помнил, выбрасывал в окно опустошенные бутылки — и до сих пор неизвестно куда они улетели, и до сих пор ни одна не вернулась обратно. Так что, постояв у окна, и вдоволь налюбовавшись абстрактной красотой, Человек отворачивался от нее и возвращался в уют своей Комнаты.

И каждый раз, возвращаясь в Комнату, Человек наблюдал висевшую на противоположной окну стене картину "Два верблюда" кисти неизвестного мыслителя, масло, холст. На картине были изображены два верблюда: один рыжий, другой черный. Первый был пониже ростом и одногорбый, с задумчиво-решительным выражение морды, а другой — ростом повыше и двугорбый, с благородной осанкой и самозабвенным взглядом, устремленным куда-то в даль. На фоне верблюдов можно было наблюдать китайско-греческие кварталы и выплясывающих легионеров.

Картина Человеку нравилась. Она пробуждала спящее в глубине его души странное настроение; глядя на нее, хотелось куда-то идти, а куда именно и зачем — неважно, главное — идти, не стоять на месте и не киснуть в опостылевшей обстановке, где каждая царапина на шкафу изучена, и каждое действие повторено бесчисленное количество раз, где нет ничего нового, кроме книжек, постоянное наличие которых само по себе превращается в безвкусную однообразность. При виде этой картины Человеку становилось грустно и тоскливо, он доставал из сундука наугад очередную бутылку, садился за рояль, и, глотая портвейн или водку, горестно блюзил до тех пор, пока бутылка не кончится. И тогда, уже пьяный, он отворачивался от рояля, и, развалившись в качалке, засыпал, и лишь книжки потрескивали в рояле, нарушая печальную тишину Комнаты.

Проснувшись, он видел Прекрасную Даму — это был портрет в полный рост, который висел на стене напротив шкафа. Прекрасная Дама была одета в белое платье и белую шляпку с разноцветными цветочками. На плечи у нее была накинута красная шаль, а в изящных тонких руках она держала какую-то безделицу. Она гуляла в саду, и на ветках пели птички, а в траве играли на изумительных маленьких скрипочках кузнечики в черных фраках, а вокруг порхали пестрые бабочки. Человек смотрел на Прекрасную Даму, и буря в его душе затихала. Его уже не мучила тоска, он наслаждался красотой Дамы, одухотворенностью ее лица, изящной фигурой, и чувствовал покой и благодать. Он очень долго предавался созерцанию Прекрасной Дамы — до тех пор, пока ему не начинало казаться, что она уже не просто нарисована на картине, а незримо присутствует во всей Комнате: стоит у окна, или выбирает книги в шкафу, или смотрит на пламя в рояле; что она рядом с ним всегда, и никогда его не покинет.

От переполнявшего его душу ощущения Человек начинал играть на рояле, но это уже выходили не унылые и тоскливые блюзцы, а светлые и яркие сонаты, рапсодии и менуэты, и музыка бриллиантовым перезвоном наполняла Комнату, и, не в силах больше в ней задерживаться, веселыми ручьями убегала в бесконечную звездную абстрактность за окном.

Короче говоря, играл Человек на своем рояле по поводу и без повода, что очень обогащало его репертуар, поскольку разнообразность в настроении делало разнообразной и музыку. Он любил играть на рояле. Он самозабвенно предавался музыке, и ему ничего не было нужно, в музыке был он весь, и весь он был сплошная музыка. Только никто этого не знал и не понимал, кроме, быть может, Прекрасной Дамы и двух верблюдов, и то, один из них — вон тот, самозабвенный — не мог оценить его по достоинству. Вообще-то Человек и сам этого не знал и не понимал, потому что так, как он жил, он жил всегда, и ему неведомы были людские нравы, и не знал он, что такое слава и почет, и был он лишен тяжких и глупых переживаний по этому поводу.

Иногда он прекращал играть, а брал из шкафа наугад какую-нибудь книжку и, уютно покачиваясь в кресле и прихлебывая киндзмараули, долго читал. Он редко прерывался, пока не прочтет всю книгу до конца, — спешить ему было совсем некуда, о том, что такое время, и обо всем, что с этим связано, он не имел никакого представления. Он не помнил, чтобы когда-нибудь начинался, и не предполагал, что может когда-нибудь закончиться, он был всегда, и ничего у него не менялось.

Когда книжка попадалась скучная (он, все же, дочитывал ее до конца, чтобы точно в том удостовериться), Человек выбрасывал ее в рояль и никогда больше о ней не вспоминал. Но иногда книга попадалась очень даже интересная, и тогда Человек погружался в нее целиком и полностью. Он становился частью мира, описанного в книге, для него исчезала Комната, и рояль, и звездная абстрактность за окном, он становился незримым героем книги, и переживания его были такими же острыми и неподдельными, какими они были у героев, о которых шла речь внутри. Он плакал, когда плакали они, он смеялся, когда им было весело, он испытывал ужас, когда им было страшно, и он умирал всякий раз, когда умирал кто-нибудь из них.

Но самой приятной особенностью было то, что после всех этих переживаний, рождений и смертей, он все равно возвращался обратно в уютную теплую Комнату, где в рояле мирно потрескивали книги, где два верблюда шли своей бесконечный путь среди таинственных кварталов, а Прекрасная Дама гуляла в саду, а за окном все так же невозмутимо поблескивала звездами черная абстрактность. И когда герои в книгах умирали, он — воскресал, и мог прожить массу других жизней в других книгах, а их у него — полный шкаф, аж на пол вываливаются.

Можно сказать, что Человек был доволен своей жизнью. Более того, он не знал, что такое быть недовольным жизнью, потому что он был один, и жизнь у него была одна, и сравнивать было не с чем. Два верблюда, конечно, иногда будоражили его душу, но он воспринимал это, скорее, как нормальную составляющую своей экзистенции, ведь так было всегда, и по-другому никогда не было. Он ничего не терял, потому что ничего не обретал, а то, что у него было, — оно было всегда: и два верблюда были всегда, и тоска, с ними связанная, тоже была всегда.

Так, во всяком случае, ему казалось.



© jurious, 2006

Опубликовано 25.12.2006. Просмотров: 528.


назад наверх


   назад наверх

  Тематические ссылки
© 2005-2012 Мир Вашего Творчества