творческий портал




Авторы >> Сибирячка


Одоление. Повесть Булычевой В.А.

Булычева Вера Андреевна

Повесть

Одоление

"Пьян да умен – два угодья в нем" (Русская пословица). Так ли это?

Сноровистые руки Веры ловко разгладили свежевыстиранную простынь, взялись за утюг. Она любила глажку, приятно было видеть, как после утюга остается чистая, ровная полоса, приятно свернуть проглаженную вещь и укладывать в ровную аккуратную стопку.

В окно ясно светило погожее осеннее солнышко, не яркое и не хмурое, а источающее ровное ласковое тепло.

Мужа она, накормив обедом, только что проводила на работу, старшая дочка в школе, скоро прибежит, младшая мирно посапывает в кроватке, и Вере, поглядывая на нее, было так славно, уютно на душе, что она невольно намурлыкивала себе под нос что-то нежное, доброе. Благодать...

Вдруг резкий стук в дверь. Открывая, Вера поспешила предупредить:

 — Потише, пожалуйста, ребенок спит.

 — Здравствуй, Вера, трудно мне говорить потише, — зашептала соседка Клава, — там, в подвале соседнего дома сейчас из петли вынули зятя твоего, Шикорова, удушился, а в кулаке записка: «В смерти моей прошу никого не винить». Милиционер, который труп снимал, прочитал ее всем людям. Их много там, в подвале было.

Все это соседка выпалила Вере скороговоркой. Вера почувствовала, как к горлу подкатил комок, а в ушах зазвенело.

«Вот это да!» – только и подумала.

 — А сейчас где он? – еле выговорила она.

 — Где, где, в морг, конечно, увезли, где еще ему быть?

 — Надо к Кате бежать, а у меня Олюшка спит, и Наташа скоро из школы придет, подомовничай, Клавушка, у меня, будь добра, а я к Кате побегу, знает ли она? Обед Наташе на плитке, все готово, ты покорми ее, когда придет, только не говори ничего, я ей потом сама все скажу, ладно?

 — Ладно, ладно, беги не беспокойся, все будет, как надо. Ах ты, горе-то какое, а!

 — Спасибо тебе, Клава, ну я побежала, — застегивая на ходу пальто и прикрывая дверь, успела шепнуть Вера.

Спускаясь по лестнице, почувствовала, как плохо слушаются ноги, резвые быстрые ноги, всегда так легко носившие ее уже начинавшее полнеть тело, теперь как-то странно обмякли, ослабли. Но мысли все были там, у Кати, у ее любимой сестры — многострадалицы, прожившей восемнадцать лет с мужем-алкоголиком, матери четырех детей, девичьей лесенки от четырех до семнадцати лет. «Как они? Знают ли? Что с Катей? Что теперь будет? Что делать?» – вопросы вихрились, мысли путались, перебивая одна другую, и она спешила, спешила, заставляя свои плохо слушающие ноги нести ее быстрее.

Вот и улица Зеленая, вот и дом, и подъезд, она распахивает рывком дверь и видит Катю, родную, милую, скорбно склонившую голову на руки, сидя за столом. Все девочки окружили ее. Старшая, девятиклассница Валя, стояла рядом, обнимая мать одной рукой за плечи; Галя, ее погодок и классом младше, тоже рядом держит мать за руку; Танюша, второклассница, стоит на коленях на стуле рядом, пытаясь заглянуть матери в лицо, а четырехлетняя Леночка у ее ног, уткнула лицо в колени матери.

«Конечно, они все знают», — сразу полоснула сердце жалость к сестре и племянницам. Вера осторожно подошла к ним, не зная, что сказать.

Катя сама подняла седую голову, долго и скорбно смотрела на Веру: сколько муки и боли были в ее глазах. Потом с трудом тихо сказала:

— Ну, вот и все, Вера, кончилась его жизнь, больше не придется тебе бегать и вызывать милицию, чтобы спасать нас от его пьяных драк. Все кончилось, все! — и она, упав головой на стол, резко и глухо зарыдав, завыла волчицей. Голова и плечи её содрогались, а крик выворачивал душу:

 — Боже мой, за что ты мне послал новое испытание!

 — Мама, мамочка, не надо, успокойся, не надо так, мама! – наперебой закричали девочки. Таня с Леночкой дружно заревели, а старшие старались сдержаться, хмурились и кусали губы.

 — Сколько горя вы от него натерпелись, и голода и холода, всего досыта, а теперь еще добавил страдания, — с горечью сказала Валя, повернувшись к тете Вере, а та поспешно закивала головой.

 — Ладно, девочки, пусть мама поплачет, ей потом легче станет, дайте ей водички холодной. Принеси, пожалуйста, Галя.

Катя и сама пыталась взять себя в руки, остановить рыдания, но они душили ее. Стакан холодной воды был очень кстати. Выпив, она глубоко вздохнула, вытерла слезы и снова посмотрела на Веру.

 — Что делать нам теперь, сестричка?

 — Его в морг увезли, надо туда поехать, узнать, когда можно будет его взять. И на завод надо поехать, попросить рабочих могилу вырыть, гроб сделать, хоронить будем. Что же еще делать?

 — Да, конечно, — тяжело вздохнув, глухо ответила Катя. – Его хоронить надо, а в доме ни копейки, одни долги. У тебя есть сколько-нибудь?

 — У меня есть рублей тридцать, да с книжки сотню сниму, обойдемся. Ведь рабочие, друзья его, наверно, помогут?

 — Ну ладно, Вера, ты как всегда меня выручаешь. Когда-нибудь и я тебе помогу. А сейчас так решим: я поеду в морг, узнаю обо всем, а ты съезди, пожалуйста, на завод, поговори там обо всем.

 — Хорошо, Катя, я все сделаю, только вот девочки мои там с соседкой Клавой. Ты сходи к нам, Валя, приведи их сюда, побудьте все вместе. Постарайтесь ни о чем таком не говорить. Я сама все хочу Наташе объяснить, когда вернусь с завода. Хорошо?

 — Ладно, тетя Вера, не беспокойся. Я все сделаю, как надо, — сказала Валя.

 — А я, мама, с тобой поеду. Мало ли что, помогу, ели понадобится, — тихонько сказала Галя.

 — Ладно, поехали, поддержка моя, — горько усмехнувшись. Встала из-за стола Катя.

Ее когда красивое лицо прорезали ранние морщины, щеки одряблели, а в больших, добрых глазах застыла безграничная скорбь.

 — Надень шапочку, Галя, а то ветер на дворе, застынешь. И ты, Валя, не форси, тоже одевайся.

Повязав туго платок, Катя первая широко шагнула за порог. За ней пошли старшие дочери. Вера, оглянувшись у порога, посмотрела на притихших у стола Таню с Леной и кивнула им:

 — Сидите смирно, сейчас Валя придет, приведет Наташу с Олей, будете вместе играть, не плачьте. Мы скоро приедем.

На автобусной остановке ей повезло, она уехала первой. Завод был за городом, завод-гигант только строился, в будущем он всю страну снабдит легковыми автомобилями, знаменитыми «Жигулями». А сейчас его громадные корпуса только поднимались, но уже были видны издалека.

Шикоров Василий работал слесарем в цехе сборки, а как разыскать этот цех, Вера и понятия не имела. «Ладно, язык до Киева доведет», — утешила она себя. «Эх, Вася, Вася, в жизни колобродил, и умер не по-людски, а ведь какой умница был! Мастер — золотые руки, и к людям душевный. Все водка-злодейка, все через нее, пил, пил, по бабам шлялся, дети голодные, раздеты, разуты, а ему все нипочем, лишь бы напиться, вот и допился. Эх, Вася, Вася, красавец ты наш! Ведь как Катя любила тебя, всю душу тебе отдавала, а ты ничего не ценил и ничем не дорожил!» – горько думала Вера, представляя Васю лежащим в морге.

Вот и завод. В проходной Вера спросила, как ей пройти в цех сборки.

 — Зачем вам туда? – просипел старик-вахтер.

 — Мне нужно мастера или начальника цеха. Я сестра жены Шикорова Василия, который работал в этом цехе.

 — Работал? А теперь-то что же не работает?

 — Да, теперь он в морге лежит. Вот я и приехала договориться, чтобы помогли похоронить его.

 — Ну, теперь все понятно, ладно, подожди, вызову тебе кого-нибудь, а на завод посторонним вход запрещен!

Вахтер стал звонить, долго и нудно вызывая нужный номер, а Вера вспоминала, как вчера Василий приходил к ней и плакал, жалуясь на судьбу, просил три рубля взаймы, а она ему жестко ответила:

 — Первый раз твои слезы вижу, а сколько раз я Катины слезы видела, не счесть. Всю жизнь она от тебя плакала, когда ты по ресторанам с любовницами кутил, а ей детей накормить нечем было, когда девочки болели. Помнишь, Таня при смерти была, а ты с дружками пьянствовал, тебе и дела не было. Теперь старшие подросли и стыдятся, что у них такой отец. Говорят, лучше жить без него будем. Сами работать пойдем, а такого отца нам не надо. Вот до чего ты допился.

 — Да, ты права Вера, но ведь я люблю Катю, я жить без нее не могу! – плача, говорил Василий. – А ты ничего в нашей жизни не понимаешь. Ведь ты не представляешь на какой службе я был, чем я там занимался, и что она сделала со мной эта служба. Она всю душу из меня вынула. Дай мне только три рубля, опохмелиться надо.

 — Нет, я тебе ни копейки не дам, — ответила Вера.

И теперь она в этом раскаивалась и тоскливо думала: «Вот если бы дала я ему эти несчастные три рубля, возможно, он бы и не повесился. Зачем он это сделал? Почему?!»

Не могла она, молодая, здоровая, энергичная женщина, понять всю глубину пропасти отчаяния, в которую попадает человек, деградирующий в течение двадцати лет пьянства.

В молодости все было у него: ум, красота, карьера, некогда офицер, быстро поднимающийся в чинах, хотя и не фронте, а в частях особого отдела, СМЕРШ. Были у нас такие в военные и послевоенные годы. Конечно, служба требовала большего напряжения, но зато платили хорошо, и в свободное время он позволял себе «отдышку», а проще забвение в ресторанной гульбе с доступными женщинами, с их извращенными ласками, после которых жена казалась пресной и скучной, а дети – надоедливыми помехами. Падение началось незаметно, исподволь. Один раз из-за пьянки опоздал на службу, другой, одно замечание, другое, потом и выговор. С горя еще пуще «хватил». И пошло-поехало. Вместо ожидаемого повышения понизили в должности, а самолюбие не могло с этим примириться, и — забвение он снова и снова находил в водке, в разгуле. Что жена страдает от его измен, что дети лишены самых простых радостей, а порой элементарно голодают – это его мало трогало. Свои личные обиды захлестывали все. Чтобы понять до конца, как этот человек и многие подобные ему доходят до самой последней степени падения и уходят из жизни, ничего полезного не совершив, хотя и могли это сделать, надо проследить его жизнь досконально, по ступенькам, что мы и сделаем впоследствии.

Теперь же вернемся к Вере, терпеливо ожидавшей у проходной, к ней вышел мастер, пожилой, коренастый, широкоплечий человек:

 — Вы меня вызывали? Что там с Шикоровым случилось? – спросил он, выходя из проходной.

 — Да, я сестра его жены, а он умер, повесился, вот приехала попросить, чтобы помогли похоронить, могилу и гроб соорудить.

 — Надо, конечно, надо, а где его жена?

 — Она в морг поехала узнать, когда его можно будет забрать.

 — Ну что же, поговорю с ребятами, но послать мы их сможем только завтра с утра, а вам надо место для могилы выкупить, знаете, как это делается?

 — Нет, никогда не приходилось.

— Съездите в похоронное бюро, там уплатите, сколько надо, и вам место выделят, а мы завтра с утра подъедем. Какой адрес у них?

Вера сказала адрес, мастер аккуратно все записал в книжку, покряхкивая и покачивая головой, а потом спросил:

 — Что же, детишки есть у них?

— Есть, четверо.

— Эх, Вася, Вася, сколько раз говорил ему, чтобы бросал пить. Не слушал он меня...

— Все ему говорили, да никого он не слушал! – сердито сказала Вера.

— А мастер был добрый. Придет на работу пьяный, но я ему даю работу, знаю, что не подведет, и он всегда так сделает, что комар носу не подсунет. Иному и трезвому так ни в жизнь сделать! Руки у него золотые были и глаз верный.

-Да, были, все было, да вот все сплыло!

-А ты, девонька, не сердись больно, человек сам себе казнь учинил. Не каждый сможет.

-Жить надо, бороться, а не вешаться, — заспорила Вера.

-Ты сильно не горячись, со стороны легко судить, а в душу человеку заглянуть трудно.

-Ладно, я пойду, меня куча ребятишек ждет. Сестры четверо, да своих двое. Так вы не забудете? Пришлете людей?

-Не забуду, девонька, — помягчел мастер. – Передай сестре, пусть часам к 9 ждет.

Вера побежала к остановке, встречный ветер резким порывом распахнул пальто, растрепал волосы, и она задохнулась. Тревога и боль сжимали сердце: всех ей было жаль, и сестру с ее ребятишками, и зятя, и своих девочек, которые ждут ее, а больше всего мучил вопрос: как же теперь Катя жить будет, каково ей придется? Ведь хотя Вася и пил, но иногда и ей что-то давал, а теперь как жить на одну ее зарплату, ведь старшим девочкам школу закончить надо. Мать их мечтала, чтобы они и дальше учились: девочки способные, особенно Галя, которая с первого класса шла круглой отличницей. А что же будет теперь?

Сама Катя, как и Вера, была учительницей, проработав в школе 5 лет, а потом из-за мужа и вынужденных частых переездов потеряла профессию. Теперь работала аппаратчицей на химзаводе. Заработки небольшие, а расходы...

В этих тревожных мыслях и чувствах доехала Вера до улицы Зеленой. Подъезжая к дому сестры, увидела, как к ней стремительно бегут две девочки, которых она сразу узнала, ведь это две ее кровиночки: Наташенька и Олюшка!

— Мама, мамочка, наконец-то ты! А мы тебя ждем, ждем! – прижимаясь к ней, смотря большими черными выразительными глазами, сказала старшая Наташа.

— Мамочка наша, мамочка! – повторяла младшая белокурая Олюшка, схватив ее за руку.

— Ну, как вы тут без меня? – прижимая к себе дочек, тревожно спросила Вера.

— Ничего, мама, все хорошо. Тетя Клава нас покормила, а Валя сюда привела. Где же ты была, мама? Что случилось? Я спрашиваю у всех, а мне говорят, мама сама тебе все объяснит.

— Хорошо, Наташенька, я тебе все объясню. Понимаешь, у тети Кати большое горе, умер дядя Вася, и теперь ей надо помогать.

— Дядя Вася умер? Так ведь он не болел.

— Он умер внезапно, бывает и так. А что тетя Катя не приехала еще? – постаралась она переменить тему разговора.

— Приехала, она уже ждет тебя.

Взяв на руки младшую Оленьку и крепко прижав ее к себе, а Наташу за руку, Вера поспешила к сестре, ей хотелось хоть немного утешить ее. Войдя в комнату, увидела пять пар заплаканных красных глаз и поняла, что мать рассказала дочерям о том, что она увидела. «Надо хоть немного отвлечь их» – подумала Вера и, опустив дочку на пол, бодро начала:

— Ну вот, я обо всем договорилась с мастером, он твердо пообещал, что завтра утром к девяти часам придут рабочие. Их надо проводить на кладбище, а к этому времени место для могилы выкупить, в похоронное бюро съездить, там уплатить, и дадут место.

— Я же сказала тебе, что у меня нет ни копейки, — глухо сказала Катя.

— Ладно, пусть со мной поедет Валя. Я дам, сколько у меня есть, а потом с книжки сниму. Когда его можно будет взять?

— Сегодня вечером вскрытие будет, а завтра можно будет взять, — ответила Галя.

— Ну, вот завтра и возьмем. Евгений скоро с работы придет, я попрошу его, он и привезет. Нам домой пора, кто со мной пойдет?

— Иди ты, Валя, а потом сразу поезжай в похоронное бюро. Вот тебе бумага из морга. Там должны свидетельство о смерти выписать, — сказала Катя, вытирая слезы, которые бежали и бежали по щекам.

Вера со щемящим сердцем подошла вплотную к сестре, обняла ее.

— Катя, дорогая моя, держись, мужайся, посмотри на девочек, на младших, видишь, как им плохо. Ради них старайся держаться, конечно, тебе очень больно, но что же делать? Теперь ничего не изменить, терпеть надо и держать себя в руках. Не тревожься, мы с Евгением тебе во всем поможем, что в наших силах. Ведь надо еще и одежду купить, одеть во все новое, и водки на поминки, все сделаем.

— Спасибо тебе, Вера, сестренка моя дорогая, — обняла ее Катя и положила голову на плечо Веры, крепко прижимаясь к ней. Так постояли они минуту, две женщины, две матери, две сестры, охваченные одним горем и одной болью, поддерживая друг друга и ободряя.

— Скоро Женя с работы придет, пора и мне идти, — оглядываясь на своих дочек, промолвила Вера.

— Ладно, иди, я постараюсь держаться, не тревожься сильно, все выдюжим, — ответила сестра.

***

Встретились Катя с Васей 18 лет назад в танцевальном Доме офицеров, где под музыку оркестра по паркетному полу легко скользили пары в вальсе. Она, девятнадцатилетняя учительница, вчерашняя школьница, наивная и часто робеющая, скромная, но очень симпатичная, робко стояла у стены, любуясь танцующими парами и тревожно ожидая Его. И вот Он появился перед ней: стройный большеглазый, улыбающийся офицер, наклонил голову в легком полупоклоне, и она увидела близко волну русых волос и его руку, зовущую ее на танец. Катя легко кивнула и шагнула навстречу этой руке, он повел ее плавно и властно, и ей приятно было понимать его движения и двигаться в такт музыке и ему, ее ведущему.

— А вы легко танцуете, — сказал он ей первый комплимент.

— А вы легко ведете, ответила, улыбнувшись, она.

Потом они познакомились, танцевали еще и еще, а концу вечера он, как водится, пошел ее проводить. Вечерняя прохлада осеннего ароматного воздуха приятно освежила их, и ей хорошо было идти с ним рядом, слушать незатейливые анекдоты, смеяться, любоваться звездным небом и глубоко дышать свежим воздухом. «Вася, Василий, Василек – какое хорошее имя» – думала она, вспомнив популярную тогда песенку. «Что ж ты, Вася, Василек, хмуришься, невесел». «Нет, я никогда так не сделаю, как та девушка из песни, я для тебя все сделаю, чтобы ты всегда был такой же веселый, как сейчас, никогда не буду тебя огорчать», — думала Катя, а он спросил ее:

— С кем вы живете, Катя?

— С родителями живу, с братьями, с сестрами.

— И большая у вас семья?

 — Да, большая, нас детей, шестеро: четыре сестры и два брата. Правда, младшие еще совсем маленькие. Вере – десять лет, а Вите – три годика, но старшие уже самостоятельные. Аня уже замужем, я работаю, а Мария в техникуме учится, брат Гриша семилетку кончает.

— Да, богатая у вас семья, а родители чем занимаются?

— Папа на стройке прорабом работает, а мама домашними делами – детьми и хозяйством. Ведь мы и корову держим и свиней, и огород, надо же прокормить всех нас.

— Да, конечно, завидую вам, что у вас такая большая хорошая семья, а я вот один мыкаюсь. Мама и сестра в далеком Таганроге и редкие-редкие письма от них. Пора бы свою семью заводить, да вот невесту никак не найду.

У Кати сладко защемило в груди, но она испуганно подумала, что он слишком рано заговорил об этом, и она ответила:

— Ничего, найдете еще себе невесту, какие ваши годы...

— Мне двадцать пять уже. Годы бегут быстро, а вам сколько?

— Мне девятнадцать.

— Где же вы работаете?

— Учительницей.

— О, это очень хорошо, я с детства люблю и уважаю учителей. Моей любимой учительницей была Людмила Ивановна, она математику у нас преподавала, — и он начал с увлечением рассказывать о своей любимой учительнице, а Катя тревожно думала: «Что это такое? Неужели это Он? А почему бы и нет? Но ведь нельзя же так сразу, ведь я его совсем не знаю».

Катя старалась держаться строго, а вот и родной дом, спасительная калиточка.

— Ну, вот я и дома, спасибо, что проводили, — бодро сказала Катя.

— Как, мы уже пришли? И вы сейчас покинете меня? Но мы не можем так просто расстаться. Когда же мы встретимся?

— Еще раз когда-нибудь вместе потанцуем.

— Почему когда-нибудь? Я так не могу, я должен точно знать, когда увижу вас. Вы придете в следующую субботу?

— Не могу точно сказать, возможно, и приду, — тихонько ответила Катя.

— Нет, вы обещайте мне точно, тогда я спокойно расстанусь с вами. Вы мне очень понравились, надеюсь, вы понимаете это?

— Да, я понимаю... Ну, хорошо, я постараюсь придти в следующую субботу. А сейчас до свидания. Родители могут нас услышать. Отец обычно не спит, дожидается. И может быть, и сейчас слышит нас. Так что вы не обижайтесь, пожалуйста, — и Катя подала руку на прощание.

Он бережно взял ее руку двумя своими, осторожно погладил и вдруг, наклонившись, поцеловал. Кате стало неловко, ей впервые поцеловали руку, и она, поспешно открыв калитку, шагнула к дому.

— Катюша, я очень буду ждать вас! – услышала она громкий взволнованный шепот, но быстро открыла дверь и вошла в темные сени.

Потом остановилась, прижалась к стене, глубоко дыша. В висках у нее стучало. «Что же это? Что? Как мне быть? Что будет со мной?».

Глубоко вздохнув, она вошла в дом и сразу услышала голос отца:

— Катя, это ты?

— Я, я, папа, спи, не волнуйся, все хорошо, — она быстро прошла в свою комнату, разделась и легла, но долго не могла уснуть, вспоминала его улыбку, ласковый взгляд, тепло его рук, и это ощущение от поцелуя, как будто к чему-то и обязывающее и ее. К чему? Задача со многими неизвестными была перед ней.

...Ах, Катя, Катя, чистая, добрая душа! Если бы ты знала, если бы ты могла представить себе хоть маленькую частицу того, что тебя постигнет от союза с Васей, какое великое горе ляжет на твои хрупкие плечи и на твоих родных, и на твоих будущих детей, ты бы с ужасом бы отвергла будущую встречу с ним! Но вместо этого она лежала с широко раскрытыми глазами, прислушиваясь к тревожному биению сердца в груди, повторяя бесчисленное количество раз: «Ах ты, Вася, Василек, ясноглазый мотылек, — а потом удивилась сама себе, — что это я, ведь в песне нет этих слов. Что-то меня на стихи поманило, не иначе, как влюбилась. Ну, ладно, пора спать».

Через неделю они встретились, оба ждали этой встречи и очень рады были друг другу. И еще через неделю, и еще. А через месяц знакомства он твердо потянул ее за плечи к себе, и она не сопротивлялась, она уже ждала этого поцелуя. Взволнованно вздохнув глубоко, он быстро заговорил:

— Катюша, нам пора решиться, вернее тебе, потому что я уже давно решил, еще в первый вечер, что ты станешь моей женой. А теперь слово за тобой, решай ты!

— Не знаю, как это я могу все решить. В нашей семье принято такие вопросы решать вместе с родителями. Когда Аня выходила, то ее Павлик приходил к нам договариваться с папой и мамой. И после их разрешения, они поженились. Я тоже должна так сделать, тебе нужно придти к нам и поговорить с папой. Он у нас очень хороший, добрый. Всех нас очень любит, и мы все его любим. Ты не бойся, он не обидит тебя, Василек. Он уже сейчас на меня тревожно смотрит, видимо слышит наши разговоры у калитки и волнуется за меня.

— Пусть не волнуется, ничего плохого я не позволю, — с легкой обидой ответил Вася, — ну ладно, завтра вечером, после службы я попрошу у начальства машину, приеду за тобой и с отцом поговорю, — решительно закончил он.

— Ты только не сердись на меня, так надо, ладно?

— Ладно, ладно, я не сержусь. На тебя я вообще сердиться не могу, — обняв, Катю, тепло сказал он.

— А своей матери ты написал?

— Да что ей писать, мне ждать некогда, пока письма будут туда-сюда ходить. У меня служба. Знаешь, как я устаю там, а прихожу домой, и один – как сыч, а я хочу, чтобы дома ты меня встречала, вкусно кормила, ласкала и прочее-прочее!

— Но ведь и у меня работа, и она тоже от меня много требует. Возможно, и не всегда смогу вкусно кормить тебя, ведь для этого много времени требуется, — пыталась выяснить свое будущее Катя.

— Ну, твоя работа – дело второстепенное, у нас большинство жен офицеров не работают, обслуживают мужей, думаю, что и ты так сможешь.

— Не знаю, не знаю. Трудно мне сейчас что-либо решить, ты так уверенно обо всем говоришь, уже все решил за меня, а не слишком ли ты торопишься?

— Катюша, родная моя, давай не будем спорить, так будет лучше и мне и тебе. Смогу я на двоих заработать, не волнуйся.

— Да я не о деньгах думаю. Ну, ладно, поговоришь завтра с отцом, и тогда все вместе решим, а пока до завтра, — и она подала ему на прощание руку.

Он крепко прижал Катю к себе обеими руками, и она ощутила его всего, все его большое теплое тело, и внезапно ее озарило: «Как же так, мы договариваемся о женитьбе, а ведь он еще не сказал мне, любит ли меня» – и она робко спросила:

— Странный вопрос, если бы не любил, разве я был бы сейчас тут, с тобой?

— А все же скажи, мне очень хочется услышать это слово!

— Конечно, люблю, давно люблю, крепко люблю! Довольна?

— Да! Да! Да!

— А ты? Ты любишь меня?

— Да! Да! Да!

— Ну, вот и славно! Вот мы все и решили, и при чем тут родители?

— Нет, с отцом тебе все равно нужно поговорить, потому что я его тоже очень люблю и не хочу огорчать.

— Хорошо, хорошо, обязательно поговорю! – и он притянул ее к себе. Сладко поцеловавшись, они расстались. Катя, как всегда легко поднялась на крыльцо, а Вася стоял и смотрел на нее, пока она не исчезла за дверью.

«Славная, милая, добрая моя Катюша, завтра ты будешь моя, до завтра!» – думал он возбужденно, быстро шагая к себе в гарнизон.

Он жил в военном городке, где располагалась танковая дивизия, а рядом с городком находился гражданский поселок, где жили рабочие-строители. Они строили казармы и дома для семей офицеров. Их жены и дочери работали в солдатских и офицерских столовых, в прачечных, в школе, словом, между гражданским поселком и гарнизоном была тесная житейская связь. Нередко офицеры женились на девушках из гражданского поселка, которые ходили на танцы в Дом офицеров и там завязывали знакомства. Гарнизон этот находился недалеко от восточной границы России, рядом были Маньчжурия и Япония. Шел третий год Великой Отечественной войны. Положение на границе с Японией было тревожное. Огромная Квантунская армия была в боевой готовности и по первому приказу своего правительства могла перейти границу. Поэтому и наше правительство тоже не теряло бдительности: отражая натиск фашистских полчищ на Западе, было готово встретить удар и на Востоке.

Василий Шикоров призывался в Москве. Он работал слесарем на заводе им. Лихачева за два года до начала войны.

Служил сначала рядовым, потом за смышленость и деловитость произвели в сержанты, а заканчивал срок службы старшиной. Незадолго до мобилизации его пригласил к себе взводный и сказал:

— Такие дела, Василий, требуют от нас из части несколько грамотных человек на офицерские курсы. Ты несешь службу хорошо, может быть, в офицеры пойдешь, подумай?

Василий думал два дня, а на третий пошел к взводному и дал согласие. Через год, окончив курсы ускоренные успешно, в звании лейтенанта приехал в Н-ский гарнизон и представился генералу, командиру дивизии. Просматривая документы и любуясь лихой выправкой, генерал сказал:

— Тут у нас из Особого отдела заявка есть, пойдешь в особисты? Знаешь, что это за работа?

— Был в нашей части Особый отдел, когда срочную службу проходил, товарищ генерал. Немного представляю.

— Ну, так пойдешь?

— Если надо, значит пойду, товарищ генерал.

— А как у тебя с партийностью?

— На офицерских курсах вступил в кандидаты, товарищ генерал!

— Ну, в таком случае, все в порядке, иди в Особый отдел и представься его начальству.

Так и стал Василий Шикоров сотрудником Особого отдела, о службе своей ему не велено было распространяться никому, даже самым близким, и поэтому на вопросы Кати о том, чем занимается на службе, отвечал уклончиво:

— Бумаги пишу, много-много бумаг.

О том, что в итоге его и подобных ему «деятелей» зачастую решались судьбы людей, самым жестоким и несправедливым образом, зачастую и трагично, конечно, помалкивал. На вопросы ее отвечал одно: «Не велено распространяться», — поэтому она привыкла еще в период их знакомства не расспрашивать о его делах, думая, что он делает большое, очень важное и нужное дело.

На следующий день после их последнего свидания ей предстояла подготовить родителей к его приходу. Утром, когда отец собирался на работу, она сказала:

— Папа, вечером придет к нам офицер Василий Шикоров. Он хочет жениться на мне и будет просить вашего согласия.

Отец затревожился:

— Так быстро? Ведь ты с ним, кажется, недавно познакомилась?

— Месяц назад, папа.

— И уже решилась связать с ним свою жизнь?

 — Папа, он работает в Особом отделе, он чекист, понимаешь? Знаешь, каких людей туда берут? Самых, самых...

— Всякие бывают и среди чекистов. И потом – на службе – одно, а в семье – другое.

— Ну что ты такое говоришь, папа? Ведь ты сам – красный партизан, вы с ним подружитесь, он хороший, папа!

— Ну ладно, а как вы решили с ним все организовать?

— Он приедет вечером на машине, поговорит с тобой, а потом увезет меня к себе.

— Как? А когда вы будете расписываться?

— Ну, какое это имеет значение, папа? Потом как-нибудь распишемся...

Отец нахмурился:

— Не знаю, не нравится мне все это! Если он все решает серьезно, то вы должны сначала расписаться, а потом уже тебе к нему переезжать, так поступают порядочные мужики. А тут что-то не то! Поговори с матерью, а мне на работу пора.

Отец ушел, а мать, выслушав Катю, твердо стала на сторону мужа.

— Нет, Катя, отец прав. Вам сначала расписаться надо. Ну, как я буду людям говорить, что Катя замуж вышла, а не расписалась? Ну, подумай сама, что ты в школе скажешь?

— Ну, причем тут люди, работа? Ведь не для них же, а для себя и для него для нас это надо! Ведь мы любим друг друга!

— Если меня не слушаешь, то с Аней поговори, она тебе подскажет, как надо замуж выходить. Любите – это хорошо, а семью создавать – это другое. Да мы с отцом пока нас не обвенчали, и думать ни о чем не смели, а вы вон какие смелые пошли!

Тут на пороге появилась пришедшая в гости Аня, черноокая красавица, умница, любимица семьи. Улыбаясь, она спросила:

— О чем тут у вас такой крупный разговор, что на улице слышно?

— Да вот Катя замуж собралась, а расписываться не хочет!

— Почему же, Катя?

 — Да я сама не знаю почему, он вообще про это ничего не говорил, не буду же я сама ему навяливаться!

— А про что он говорил?

— Про то, что приедет сегодня вечером на машине, поговорит с папой и увезет меня к себе.

 — Интересно получается, и ты согласилась?

 — Ну, как я могу не согласиться, если люблю его!

— Ну ладно, не расстраивайся, давай попьем чай и спокойно поговорим. Ты не идешь в школу?

— Нет, у меня сегодня – свободный день, но мне к завтрашним урокам готовиться надо и тетрадей кучу проверить.

— Ладно, все успеешь до вечера, а сейчас слушай меня.

И старшая сестра стала внушать Кате житейские мудрости, что после первой же брачной ночи она может забеременеть, а ребенку нужен отец, настоящий, законный, если у них что-то не заладится в жизни, то он обязан будет обеспечивать ребенка, а при ее учительской зарплате это немаловажно. Катя плохо слушала свою сестру, ей эти житейские предостережения казались пошлостью, недоверием, а она любит Васю и верит ему, знает, что он никогда не сделает ей плохо.

Эх, Катя, Катя, сколько раз потом, в бесчисленных страдальческих историях будешь вспоминать ты этот разговор и проклинать себя за то, что не послушалась ни отца, ни мать, ни сестру, а слепо доверилась своей любви и бездумно пошла за своим избранником, по сути дела совершенно не зная его, а лишь доверяя его почетному званию чекиста-особиста.

Когда Вася приехал вечером и стал говорить с родителями, когда они стали возражать, требуя сначала оформить брак по закону, а он, ссылаясь на занятость по службе, обещать, что сделает это при первой возможности, Кате станет стыдно за родителей, за их недоверие к Васе, поэтому она решительно скажет:

— Ну, ладно, хватит, я поеду с Васей, а вас прошу на меня не сердиться, — и сама удивится своей решительности, которая проявилась у нее впервые в жизни. Видимо, это любовь, большая, искренняя, сильная, пробудившаяся в ее сердце, придала ей решительности. Все удивятся, откуда это у робкой, стеснительной Кати такая смелость, и отступят перед ней, только отец скажет:

— Это ты не обижайся потом на нас, что не сумели тебя удержать...

— Никогда, папа, никогда и ни на кого я не буду обижаться, только сама на себя! – скажет она на прощание.

Эти слова свои она выполнит, и когда Вася будет ночами кутить в ресторанах, а она с полуголодными детьми обливаться дома слезами, то корить, обвинять только себя, каяться в своем легкомыслии и в своей доверчивости: зачем не послушалась? Почему поверила? Как могла уйти из родного дома, из дружной семьи к чужому человеку?



© Сибирячка, 2012

Опубликовано 08.01.2012. Просмотров: 541.


назад наверх


   назад наверх

  Тематические ссылки
© 2005-2012 Мир Вашего Творчества