творческий портал




Авторы >> Сантехлит


Бегство Великих Братьев
(из цикла «Рассказ»)

Приходит время, и начинаешь задумываться – кто ты, что ты, кто враг твой, а кто друг и почему. Про улицу и пацанов что говорить – сотни раз дрались и полтыщи мирились. А вот дома…. Отец? Отец, конечно же, мой друг. Он любит меня не за политые грядки и собранную малину. Он светлеет лицом просто от того, что я рядом. Глупый ли вопрос задам, а может совсем дурацкий – не отмахнётся, отложит свои дела и всё обстоятельно разъяснит. Не ругает за плохие отметки и не суёт нос – а вот за это я ему особенно благодарен – в мои тетрадки.

 — Тебе жить, сынок, ты и учись. Дашь возможность тобой гордится – буду рад.

Он чуть в пляс не пускался, когда я демонстрировал жирнейшую, в полстраницы пятёрку за какой-нибудь школьный шедевр.

 — Наша порода – Агаповская!

Они (родители) давно поделили нас (детей) на «твою» и «моего». Хотя – ирония природы – внешне и характером сестра Люся более напоминала отца, а я – вылитая мать: мелкий, робкий, длинноносый.

Люся училась прилежно – так ведь девочка! – но в школе не блистала. Улица была её стихией. Ходить, драться и материться она научилась в один день. Не было для неё пределов и авторитетов за стенами дома. Не скажу, что она лупила всех подряд. Нет. Она была обычной девочкой в обычной обстановке. Но лишь пахнёт жареным, Люся преображалась. Однажды спёрла дома рубль и купила на него кусок жевательной серы у старенькой соседки. Ему цена-то красная – десять копеек, но старуха сдачу зажилила. Мама пропажу обнаружила и на Люсю:

 — Что жуём?

Ну, та ей всё и выложила. Мама к соседке:

 — Как вам не стыдно – малого-то ребёнка….

 — А пошла ты!.... – ощерилась старуха.

Люся тут была. Жвачку в пыль выплюнула, подняла камень – бац в окошко:

 — Отдай рупь, сука!

Бабка заголосила, рубль отдала, а вечером отец ей стекло своё вставил. Вот такие номера откалывала моя старшая сестра.

Любили ли она меня? Тут и гадать не надо – нет, нет и нет! С самого своего рождения – родители-то работали – стал для неё обузой. Таскала с собой по девчоночьим вечёркам. Чуть подрос – драки пошли про меж нас нескончаемые с одинаковым финалом – мне доставалось. Ещё подрос – драки прекратились. Не потому, что сдачи уже мог дать – характер начал формироваться: нельзя девчонок обижать. Уходил от любого конфликта, а сестра ещё больше психовала.

Школа стала полигоном нашего соперничества. Сестра успевала, а я до четвёртого класса балбес балбесом был – с двойки на тройку перебивался и с трудом переходил в следующий. «Рахитик!» — кривила губы сестра, суммируя мои умственные способности с физическими данными. Мать рукой махнула – непутёвый. Отец терпеливо ждал, когда же во мне взыграет агаповский характер, и покажу я свои истинные способности. И вот однажды мой интеллект будто проснулся. Тому, наверное, дружба с сестрой и братом Шиляевыми способствовала. Я не только стал получать хорошие оценки, но вдруг обнаружил удовольствие в самом процессе познания. Учебники обычно покупали в августе, а к началу учебного года в них не оставалось ни одной незнакомой для меня страницы. И в моих и Люсиных.

 — Ты что, паршивец, делаешь! — возмущалась сестра, обнаружив подвёрнутый уголок страницы (так я отмечал рубеж прочитанного) в своём новеньком учебнике.

Я не был любимчиком учителей.

Русачка – та откровенно меня ненавидела. Кривила губы, открывая мою тетрадь с сочинением:

 — А послушайте-ка новый шедевр «нашего писателя».

И она читала мой опус на тему «Сказание о полку Игореве». Текст нормальный, я Вам скажу – всё по теме. А вот концовка…. В заключении написал, что есть в нашем классе мальчик, напоминающий мне бедолагу Игоря – хвастает, хвастает, а, в конце концов «пшик» получается. Я Рыжена имел в виду, а учительница посмотрела на класс поверх очков:

 — Ну, кто себя узнал?

Пацаны, как по команде, вздёрнули руки, а девчонки скуксились – всем хотелось стать героями моего романа.

 — Бери, Шолохов, — русачка швыряла (а как сказать, если не в руки подают, а на парту бросают) мою тетрадь.

Я открывал – «пять» и «два» под наклонной чертой. Обе жирные, красные. Нет, «двоечка», пожалуй, покрупней будет. Да-а…. не лады у меня с русским. Впрочем, это наследственное. Отец, когда писал что-нибудь, такую вольность в словах допускал, что Люся без смеха и читать не могла. Он, разобидевшись, ко мне. Я переписывал, и после меня ошибок было меньше, но оставались.

Воевал с историчкой. Вернее, она со мной – я-то не шалил и не спорил с ней: просто читал на уроках исторические же, но художественные книги. Она раз поймала – отняла, другой…. Сама пойдёт, сдаст в школьную библиотеку и шипит:

 — Не давайте вы ему.

Её власть – все бы строем ходили и только гимны пели.

Как не давать? Библиотекарша – Валентина Михайловна – сама подыскивала мне исторические романы и напутствовала:

 — Читай, милый, читай.

Вот ведь, и среди взрослых не бывает солидарности.

Историчка по-другому на меня поехала.

 — Читаешь? Всё знаешь? А ну-ка иди и отвечай.

И ну меня гонять – по пройденному, по новому, ещё нечитанному материалу. А я отвечаю без запинки, бодренько так, и примерами сыплю – совсем не из учебника.

 — Откуда ты взял? – удивилась историчка.

Я солидно:

 — Из Всемирной истории.

Она растерянно:

 — Так её же ученикам на дом не дают….

 — А я в библиотеке читаю, — решил не выдавать Валентину Михайловну.

Всемирная история и Большая Советская энциклопедия, занимавшие целые полки, считались справочным материалом для преподавателей – ученики от них шарахались, как от Толстовской войны с миром.

Отчаявшись уличить меня в отсутствии знаний, историчка стала просто выгонять из класса. Поймает с книгой не по теме – и выгонит. Сижу в коридоре, в гордом одиночестве, и читаю. Однажды директор школы подловил. Разобрался в инциденте и мне:

 — Завтра родителей приведёшь.

Мама ходила в школу только к Люсе — ко мне вообще никто не ходил. Отец считал: сам набедокурил, сам и отвечай. Проблема. Родители не придут – дир из школы выгонит. Думал, думал…. Пошёл к историчке с извинениями. Приняла и простила, позволила уроки посещать, а я слово дал – ничего постороннего. Ей ведь тоже не улыбалась полемика с моими родителями – успевать-то я успевал, книжки посторонние…. Так не из рогатки же стрелял, не из трубочки плевался – к знаниям тянусь, которых на уроке мало получал. Это мог и доказать. Вот конфуз-то был бы для неё да ещё в присутствии директора.

Короче, заключили мы перемирие. У меня на парте учебник, дневник да тетрадка, в парте – сумка на замке. Скучно мне, тоскливо. Она рассказывает, а я всё это уже знаю. Мог бы ещё добавить, а если присочинить художественно, как Колумб со товарищами от жажды страдали и чуть не передрались, открывая Америку – у меня бы все отличниками стали. Читает она в моих глазах скуку и призрение и психует. Меня не спрашивает, выводит в четверти четвёрки – и всё тут. Почему, спрашиваю.

 — Школа, — говорит, — не только знания даёт ученикам, но и воспитывает в них гражданское чувство долга. А у тебя с этим никак.

Поспорь, попробуй.

Чтоб совсем не помереть со скуки или не уснуть – не дай Бог! — на уроке, стал историчку рассматривать, как женщину. Открыл вдруг, что она – ничего. Ноги стройные, грудь высокая, тугая. И личико приятное. И голос волнующий. Тупая, конечно. Но для красивой женщины это скорее плюс, чем минус.

Стал, глядя на неё, придумывать разные истории.

Вдруг война, бомбёжка – она падает и громко стонет. Кровь течёт по её прекрасной ножке. Задираю ей юбку и перевязываю раненое бедро. Потом целую, потому что прекраснее изваяния в жизни не встречал.

Толяны, мои друзья-двоечники, рассказывали: пошли к англичанке на дом дополнительно заниматься. Позанимались, чаю попили, а потом беситься начали – бороться и всё такое. Завалили её на диван, потискали всласть, а потом засосы стали ставить – на груди, на шее, на ногах. Врут, наверное, хвастунишки. Хотя Рыбак в таком замечен не был.

Вот бы мне историчку побороть на диване. Замечтался…. А она…. То ли мысли мои на лице читались, то ли флюиды какие в воздухе носились – от меня к ней. Она вдруг оборвала фразу на полуслове, кинула взгляд в мою сторону, густо покраснела и даже ногой притопнула:

 — Выйди вон!

Я в дверь. Класс недоумевает, а я-то знаю за что, и она знает.

На следующем уроке на неё не смотрю, взгляд прячу, но мечтать не перестал. Ненавижу её за глупость и зловредство – и раздеваю, загоняю в мыслях во всякие коллизии и наслаждаюсь её голой беспомощностью.

Вот немцы её насиловать собрались – одежду сорвали, а тут я на танке – попались «фрицы», «хенде хох!»! Те драпать. Я историчке – залазь, домой поедем. Сидит она рядышком, совершенно без одежды, плачет – ей страшно, ей стыдно, не знает, куда себя деть. А я, суровый танкист-герой, на неё даже не смотрю – будто каждый день таких катаю.

Другой сюжет. Голодно после войны – пошла она в проститутки. Стоит под фонарным столбом, с тоской клиентов высматривает. А тут я – в морской форме, весь при орденах и с кортиком:

 — Пойдём, красавица. Почём товар?

Уж как ей стыдно-то со мной. А я достаю пачки денег, и побрякушки золотые, трофейные:

 — Ну?...

А потом мог бы и жениться. Хотя на такой дуре….

Всех учителей расписывать не буду. А вот кто любил меня, так это математичка. Хотя начала она с зуботычины. Ну, это я к слову (другого не нашлось) – по затылку тюкнула, а я лбом в доску. Класс смеётся, я за дверь бегом – чтоб слёз не увидели. За что она меня так? Да не сумел из острого угла высоту опустить на противоположную сторону. Как Вы догадались, речь идёт о геометрии. Домой примчался разобиженный, сел за учебники. Свой прочитал, задачки все перерешал, за Люсины взялся. Достал её до самого «не могу». Тут Валя с Юрой приехали (помните? Кузнецовы – я о них уже рассказывал). Юра после армии институт закончил, в другой поступил и лекции читал в каком-то Павлодарском техникуме.

К нему со своими проблемами.

 — Зачем тебе? – удивился гость. – Ведь ты же в шестом.

Месяц они гостили, месяц Юра занимался со мной математикой. До учебника за десятый класс добрались – и тут отпуск у них закончился. Но результат был феноменальный. Чуть не в одночасье стал лучшим математиком класса, школы, а потом и района. Приехал с областной олимпиады хоть и без приза, но заважничал. На уроках математичка сначала мне дополнительные задачи давала, а потом вообще перешла на индивидуальное обучение. Все по школьной программе учатся, а я – по её личной. Требовала она, конечно, строго, но и щедра была на поощрения. У меня в последней четверти в каждой клеточке журнала стояли пятёрки – без единого пропуска.

Однажды, зарядив класс контрольной, внизу доски приписала пример – уравнение с двумя модулями. Мои друзья про «модуль» и слыхом не слыхивали, а она:

 — Кто решит – сразу пятёрку за год поставлю.

Никто и не брался – со своим бы справиться. А я взялся и решил! Задача из учебника десятого класса!

На следующий день математичка объявила:

 — В вашем классе растёт феномен.

Она показала мою тетрадку с жирной «пятёркой» и объяснила, как я решил уравнение с двумя модулями. То же самое она изложила в десятом классе, где училась моя сестра. С упрёком к Люсе:

 — Вот ты не решила, а твой брат-шестиклассник смог.

С того момента отношения наши с сестрой резко изменились. Да и пора уже. Люся заневестилась – краситься начала (насколько в школе позволяли), наряжаться – не с руки ей стало драться и скандалить с младшим братом. Я ей всегда уступал в спорах, и ей бы уступить в очевидном. Но отец подливал масла в огонь, ликуя:

 — Мой сын! Агаповская порода взыграла!

И Люся ревновала:

 — Фи, рахитик! Лучше б драться научился – в армии-то на тебе все кататься будут.

Армия была тем Рубиконом, перейдя который, я мог рассчитывать на уважение сестры. Но, как и Рубикон, армия далека от меня была, от меня, четырнадцатилетнего. А уважения хотелось прямо сейчас. Сестра же ревновала меня к отцу, к успехам школьным, выискивала мои слабины, подмечала промахи и высмеивала. Жил постоянно на острие её критики – и никакой поблажки. Разве так относятся к родственникам?

Мама…. Может, она и любила меня, но где-то в глубине души, очень глубоко. Отец так построил семейные отношения, что мы с ней как бы оказались по разные стороны баррикад. Мой сын – Агаповский корень! И мамина родня – Шилкина порода. Почему Шилкина – не знаю. Апалькова – у мамы девичья фамилия. Баландина – у её мамы, моей бабушки. Кто такие Шилкины – до сих пор не знаю. Но в тогдашних ссорах с сестрой не редко вставлял – у-у, Шилкина порода. И мама слышала, и в восторг не приходила.

Этот сакраментальный вопрос – любят ли меня мама и родная сестра – мучил меня денно и нощно. Как проверить? Да очень просто – томсойеровским способом: нужно удрать из дома и посмотреть – кто заплачет, а кто возрадуется. И тогда окончательно выяснится: кто есть кто, к кому и как следует относиться. Мысль о побеге из родительского дома, однажды родившись, уже не оставляла меня больше, чем на один день – вечерами перед сном каждый раз возвращалась.

Совсем маленьким мечтал удрать в Карибское море – там тепло, и сокровищами усыпано песчаное дно. Но подрос и понял – не реально: далеко, дорого, да и через границы без паспорта вряд ли прошмыгнёшь.

Думал о Крыме – там тоже тепло, но сокровищ не было. И на что жить – уму непостижимо. Бродяжничать? Милостыню просить? Как-то не того – для настоящего пацана. Воровать – воспитание не позволяет. Крым помаячил и отпал.

А вот здешние леса и болото вполне даже годились для обитания. Летом, конечно. Грибы, ягоды, птиц ловить можно, в гнёздах у них яйца – ну, чем не пища. Поживу, посмотрю: кто дома заскучает — а к осени вернусь. Эта мысль мне не нравилась только одним – скучно без друзей, да и страшно, поди, в лесу-то. Чай не остров необитаемый – нагрянет кто-нибудь недобрый в шалаш, придушит сонного. С товарищами – другое дело. С товарищами сам чёрт не страшен!

Стал приглядываться к друзьям и чувствую: всё не то. Рыжен природу не любит – ему бы толпу зевак да форсить с утра до ночи. Рыбаку рыбалка и охота нужны. Реальные. А не какие-то надуманные приключения. Да ещё его дружба с Пеней охладила наши отношения – ни воровство друга, ни дурные привычки (курение, например) не вызывали моего восторга.

Мишка Мамаев, мой старший друг? Но тот гитарой увлёкся. И всё больше к девочкам на лавочку – возраст.

Такие вот проблемы держали меня на привязи. Но желание росло, набухало и должно было разродиться

Решил завязать с футболом. Была тому причина. Как Вы помните, ездил я в Троицк и в составе сборной района выиграл зону. Пельмень – обратно ехали на электричке – натрескался пива, трепался: на финал поедем, в Челябинск. Мол, команда у нас что надо – прославимся в областном масштабе. Я дома тоже не молчал – расхвастался перед родными, перед друзьями. И всё ждал – ну, когда же, когда?

Рыжен пропал куда-то, вдруг появляется – расфуфыренный такой, важный – бахвальству нет конца. Ездили они на область, не плохо там сыграли – все матчи выиграли и лишь один, финальный, проиграли. И то – очень спорно. Столкнулись Ваня Готовцев с соперником бестолковками. Челябинский-то финалист только шишку почесал, а наш, как упал в беспамятстве, таким и унесли с поля на носилках. Когда в «неотложку» грузили, скривился врач:

 — Доигрались, стервецы. До похоронки доигрались.

Наши-то и трухнули. Играть надо, а они на поле не идут – смерти боятся. Никакими силами не заставишь. Организаторы бузят – долой команду с турнира! Потом остыли, прослезились – травма-то серьёзной оказалась. У Ивана черепушка треснула, и «крыша» поехала. Дурачком, короче, стал – инвалидом. Ни в школу, ни (позднее) на работу – никуда не надо стало. В футбол, понятно, не играл уж более, но любить не перестал. До сей поры болеет – ходит по кромки поля, кричит на все игровые ситуации:

 — «Злак» (в наши годы – «Урожай») – чемпион; «Спартак» (или «Динамо», или «Торпедо», или…. кто бы там к нам не приехал) – кал!

Это не констатация фактов. Это его, Вани Готовцева, мнение: увельских в чемпионы, а приезжих – в сортир.

Отвлёкся.

Вернули увельскую команду в турнир, только в последнем матче засчитали техническое поражение 0:2 (а счёт-то по нолям был в момент столкновения). Посчитали, оказалось – заняли мы (районная наша команда) второе место в области и первое среди сельских команд. А меня там не было. Рыжен был, а меня не взяли. Обидно. В Троицке я ж не плохо отыграл – гол даже забил. Рыжен ни одного. И в области тоже – а форсит, куда деваться. Потом их – сельских чемпионов – по областному телевидению показали, всю команду, в программе «Сельские огни», что по вторникам выходит. Как Рыжен от гордости не лопнул – загадка природы. Степенным стал, рассудительным, на нас свысока поглядывает – сермяжина. О футболе судит с видом знатока, о его звёздах – будто вчера с ними пивасик брудершафил. Сил терпеть не было этого задаваку. И решил я – с футболом завязано. Отныне и навсегда! Раз там такие хвастуны приживаются – мне-то что там делать? Рыбак ещё прошлой зимой секцию бросил – совсем закурился. Больше и я не пойду. Буду в шахматы играть или в кружок «Умелые руки» запишусь. «Кройки и шитья» — всё больше пользы, чем футбол. Профессионалом мне не стать, так стоит ли напрягаться, ноги ломать, голову?

Только утвердился в этом решении, Рыжен прибегает:

 — Антоха, помощь нужна!

В очередной раз влюбился сосед мой и одноклассник, футбольная знаменитость.

Девушка была прелестна без преувеличений. Училась в параллельном классе, жила неподалёку и звалась Татьяной. Правду сказать, приметил я её ещё раньше Рыжена и влюбился раньше. Только чувства мои чувствами и остались: такой я человек — не умею в любви своего добиваться.

Произошло это так.

Учился в классе лучше всех мальчишек, а Надя Ухабова вообще лучше всех. За это она и в Артек ездила. А мне только грамоту дали за победу в районной математической олимпиаде. Нас некоторые учителя сравнивать стали, чтобы возбудить здоровое соперничество. Но куда ей до моих успехов в математике, а мне до её в русском – на том и примирились. Только Надюха зовёт меня к себе домой:

 — Помоги задачки решить.

Пришёл, помог. Она мне чаю с мёдом. Вкусный мёд, а больше не приду, думаю. И она это чувствует – суетится, не знает, чем угодить. Тут её подружка и соседка заглядывает – эта самая Таня. Хорошенькая такая, скромная. Последнюю черту давно приметил. Её старшие братья, родной и двоюродный, не последние люди в Октябрьской ватаге, могли по слову сестры всю школу на уши поставить. А она ходила и взгляд прятала, будто стыдилась хулиганистых братьев.

Таня с нами чаю попила, задачки посмотрела, как решили, литературы немножко коснулись, и…. пошло, поехало. Надюха хитрая, видит, что я подружкой увлёкся, зовёт к себе и добавляет – Таня придёт. И Таня приходила каждый раз – наверное, я ей тоже понравился.

Две четверти встречались на явочной квартире, а потом, в преддверье новогодних каникул, заспорили.

 — Все мальчишки — хвастунишки и трусишки, — утверждает Надежда.

И Тонька, сестра её младшая, вторит. Таня молчит, но, видимо, соглашается. Разговор катился к тому, чтоб мне на кладбище ночью одному….

Я:

 — Дождёмся лета – и ночи потемней, и жмурики активнее.

Может быть, и отбился бы, но Тонька, малолетний изувер, другое надумала:

 — Пиходи на площадь к ёлке.

День назначила и час. Девчонки её поддержали. Вам это свиданием покажется, а я-то знаю, о чём речь. У ёлки на площади все Увельские банды пересекались, дня не проходило без потасовки. Прийти туда одному, одинаково, что партизану в гестапо заглянуть: за куревом или, там, за спичками – мол, холодно в лесу, окажите милость. Согласился прийти и не пришёл. Не то чтоб испугался сильно: ну, отлупили б – так что, в первый раз что ли? А могло и пронести. Честно – забыл, заигрался. А девчонки помнили и приходили. А потом, после каникул, ну меня шпынять. Тонька, конечно. А Надя простила и опять в гости зовёт. Таня взгляд свой прелестный прячет и не здоровается. Так и не состоялась наша любовь, а



© Сантехлит, 2007

Опубликовано 16.12.2007. Просмотров: 721.


назад наверх


   назад наверх

  Тематические ссылки
© 2005-2012 Мир Вашего Творчества