творческий портал




Авторы >> Сантехлит


Сват мой Колька
(из цикла «Рассказ»)

Сват мой Колька

Он был очень похож на своего брата – такой же невысокий белокурый крепыш. Только куда ему до настоящего Евы. Володя мог в ладони легко раздавить картошку – сырую, как варёную. Видели, как каратисты и десантники кирпичи ломают кулаками? А картофелину они смогут сдавить пальцами так, чтобы крахмал из неё потёк? То-то. Дед у них, Константин Богатырёв, говорили, как цапнет кого за ладонь – всё, считай, без руки человек остался, если не сделает всё, что ему скажет бывший красный атаман. Володька от него силёнку унаследовал, а Кольку жидковато замесили. Да и ленив он был изрядно, чтобы штангой на стадионе мышцы подкачать. Не играл в футбол, шахматы, теннис. Только в лото и карты на деньги. Не потому что падким был до злата-серебра – азарт любил. Это у них у всех, Евдокимовых, в крови. И Колька не был исключением. Только он, как наш уличный Пеле, Саня Ломян, больше на удачу, на везенье уповал. В короли мечтал попасть, как брат старший, но не тренировал тело к грядущим боям, не закалял дух бесстрашного воителя – надеялся проскочить в дамки без пота и крови. И надо признать, многое у него получалось. Вот как Губана – моего извечного недруга и утеснителя – он укротил в первую же встречу. Губан был на два года старше меня, ну, а Кольки на все четыре. В девятом и десятом классе мы все как-то дружно подались вверх – некоторые прямо на глазах вымахали верзилами. А Губан застрял где-то в четырнадцатилетних подростках. Голос, правда, окреп, возмужал, забасил. И те, кто не боялся его, в глаза называли Гномом, и того хуже – Карликом. Столкнулись мы с ним в нашем Бугорском магазине. Кольку он, конечно, не знал, раз видел впервые, а на меня сразу ощерился: какого, мол, хрена….

Колька:

 — А пойдем, выйдем – объясню.

Карлик-Гном-Губан басит:

 — Ждите за дверью.

Выходит с булкою подмышкой:

 — Какого хрена?

Колька ему тресь по скуле. Ну, а я по другой. Губан умудрился сесть на свой хлеб:

 — Вы что, орёлики, вконец оборзели?

Зачем я его ударил? Да, много причин. Во-первых, застарелая обида, с тех ещё времён, когда Губан ловил нас троих после школы и один выворачивал всем карманы. Давно было пора сбросить это ненавистное монголо-татарское иго – да всё повода не было. Теперь случился. Во-вторых, Колька мой гость, и, как гостеприимный хозяин, я должен заботиться о его безопасности в Увелке. Брат братом, но до брата далеко – пока доскачешь….

Вечером на танцах ко мне подошли ребята из Октябрьской ватаги.

 — Слышь, это действительно Евин брат? Позови поговорить.

Мы вышли с Колькой в скверик у ДК. Октябрьские сидели на лавочке – в центре Губан.

 — Они сидели ровно в ряд – их было восемь…. – процитировал Колька, кажется Высоцкого, и к Губану:

 — Что, прыщ, неймётся? Ну-ка, встань.

Губан послушно поднялся. Вернее, начал подниматься. Колька отправил его назад резким ударом в лоб. Губан тут же сымитировал отключку. Хитрый он был. Октябрьские заахали:

 — Кончай, кончай, ты чё? Мы ж поговорить хотели.

Колька руки в карман сунул, повернулся и бросил через плечо:

 — Тогда записывайтесь на приём.

 — У секретаря что ль? – скривился кто-то из Октябрьских в мою сторону.

Я руки в брюки и через плечо:

 — Без бутылки не принимаю….

Что касается драк – тут у нас царило полное взаимопонимание. Право первого удара оставалось за Колькой, вторым летел мой кулак. С некоторых пор пристрастился к мелкому хулиганству и Жека Пичугин. Мы возвращались из Челябинска по субботам (Колька там в ПТУ обучался) и сразу на танцы. Задирались к незнакомым ребятам – дня не обходилось без рукопашных. Костяшки пальцев на руках не заживали. Впрочем, синяков и ссадин на фейсах тоже хватало. А причин, по большому счёту, биться в кровь и не было. Колька свой диктат устанавливал над молодёжью, ну а мы были на подхвате. В любые передряги лезли без опаски, знали: с нами Ева – победа будет за нами.

Колька не любил поединков. Если кто-нибудь предлагал: идём один на один, Колька отвечал:

 — Вот ещё, ходить….

… и сразу  — тресь! тресь!.. – погнали наши городских!

Ну и мы с Женькой тут как тут, бок о бок – три мушкетёра. Только, скажу я Вам, не было в этом никакой романтики, никакого благородства. Колька рвался к власти над шпаной и мирными гражданами, используя нас. В глубине души обидно было, что атаманит пацан сопливый, ПТУшник какой-то, да и интеллекты наши, будущих инженеров, возмущались против бессмысленного мордобоя. Но Колька-хитрец никогда не совался на танцы, не разогрев прежде компанию вино-водочными напитками. Ну, а пьяному по колен не только море, но и многие моральные устои….

Вот такой случай был. До сей поры нет по нему однозначной у меня оценки. Друзья – Вы помните? – в школе у меня были Вовка Нуждин и Паша Сребродольский. Вместе играли в индейцев в голубом детстве, а с Вовчиком ещё романы писали о наших приключениях. После восьмого класса ушли они во взрослую жизнь – поступили в техникум, студентами заделались. Стали свысока на меня посматривать. Прихожу однажды к Нужде – они там струны гитарам рвут и что-то хрипеть пытаются ломающимися басками. Меня в слушатели усадили.

 — Ну, как? – спрашивают.

 — Белиберда, — говорю.

 — Сам ты белиберда, село дремучее – это Битлз.

Обиделся на их слова и ушёл. Тоже мне – городские жители.

Долго не виделись. Потом встречаю на вокзале. В город Троицк, в технарь свой собрались. Я и сам к тому времени студентом ВУЗа стал. Подхожу, думаю: теперь-то не будут передо мной носами небо ковырять. Но ошибся: гонору ещё больше – а как же! — они старшекурсники. Стоят, курят, поплёвывают, только что мне не на брюки. Разговор пытаюсь завязать – не клеится. Тут Санька Страх откуда-то вывернул:

 — Так, ребятки, шилом на бутылку – а то настроение … ни в Красную армию.

Страх авторитет известный. Запунцевели мои друзья – трясущимися ручонками снуют по карманам, друг на друга косятся: боятся передать. Страх ведь ясно сказал: не всё, что есть, а только на бутылку.

Смешно на них смотреть. Я мог бы вмешаться:

 — Кончай, Саня, это мои друзья.

И Страх бы ушёл, их не тронув. Но злость пришла: вспомнил, как дверь в классе они держали, когда Смага мне зуб выбивал. Они меня тогда предали, пусть теперь выкручиваются, как хотят.

Сашка не торопясь, пересчитал деньги, кивнул — хватает, потом обнял меня за плечи:

 — Пойдём, Антоха, дерябнем. Настроение – выть хочется.

И мы ушли.

Вот скажите: как я поступил – трусливо? подло? или воздал по заслугам?

В трусости меня не уличишь – Страха я не боялся. В подлости? Так ведь не я всё это затеял – стечение обстоятельств. А на душе, признаюсь, так приятно было от вида их растерянных физиономий. А то строят из себя велико возрастных, много повидавших, в доску городских ребят…

Что это? Собственное взросление – когда уходят романтические идеалы юношеской дружбы, и мы становимся мнимы, обидчивы и завистливы? Или Колькино тлетворное влияние? До сей поры не нашёл ответа.

Но пойдём дальше.

Что категорически я отвергал – так это распущенность в половом вопросе.

 — Пьём всё, что горит, топчем всё, что шевелится, — провозглашал Николай свой любимый тост, и однажды доказал правоту второй части утверждения. Вернулись мы домой как-то с винишком в кармане. Тут как тут Валя, соседка – должно быть, в окошко нас усмотрела. Ну, вспомните, я Вам о ней рассказывал раньше – втюрилась в меня и проходу не давала.

Выпила с нами и пригрелась у Кольки подмышкой. Вино закончилось.

Валя:

 — У бабы Груши (квартирная хозяйка её) брагулька есть – сейчас принесу.

Колька вызвался помочь. Вернулся один, через час. Пьянее чем ушёл. Брюки на плече нёс. Впрочем, не холодно было, а идти тут – всего ничего. Рухнул в кровать, положил ладони под затылок и хвастает:

 — Представляешь: завалил, деру, а она мне в ухо бормочет: «Что ты делаешь? Что ты делаешь? Я ведь Антошу люблю». Да люби ты хоть чёрта лысого, говорю, сейчас кончу и свободна.

От этих откровений гадко стало на моей душе. Что Валя со своей любовью и уступчивостью, что Колька со своей безразборчивостью и полным отсутствием элементарных чувств товарищества (мог бы не трогать девчонку, меня, уважая) – оба стали мне противны. Пережил я этот инцидент, но стал приглядываться к сватку.

Нравился он девчонкам. Этого не отнять.

Увязался я тут за одной – не плохо сложена, липнет, щебечет без умолка – словом, дура дурой. Но формы её манили, да и податливость – думал, за вечер уломаю. На её лавочке присосались губами, слышу шаги по гравию. Оторвался, поднимаю голову — мать чесная! – над ней топор. Сосед-ревнивец убивать пришёл. Я смотрю – парень моих лет, только крупный, медвежеватый какой-то. Раньше нигде не встречал – должно быть, придурок домашней отсидки. Такой убьет, и ничего ему не будет.

 — Пшёл отсюда! – рычит.

Против лома, говорят, нет приёма, да и с топором спорить как-то не возникло энтузиазма. Ушёл я. В следующий раз пошли провожать эту вертихвостку уже втроём. Пичуга анекдоты шпарит. Колька третий день после операции аппендицита, хохотать не может – фыркает легонечко, морщится и руку к животу прижимает. Пришли к её дому, уселись на лавочку. Она ко мне на колени, друзья по бокам. Вертит девица головой, целуется с парнями, и мне хвостиком, что с затылка её свисал, по щекам хлещет. Три пары рук облапили её тело. Впрочем, лишку сказал – Колька мог действовать только одной рукой, второй швы на животе прикрывал.

Пичуга отошёл в темноту. Нам и дела нет – девицу так разогрели, что теперь она к нам в брюки лезет. Колька стонет:

 — Ой, блин, швы разойдутся!

Вдруг слышу – хрум! хрум! – шаги по гравию. Наверное, Пичуга, облегчившись, возвращался. Но что-то знакомое в этих звуках уловило моё ухо. Смотрю: выплывает из темноты сосед-знакомец с неизменным топором, жало которого зловеще засверкало в свете уличного фонаря. Притихли мы. Вертихвосточка с колен моих сползла, пыхтит рядом – дыхание восстанавливает. А мне вдруг в голову пришло – не сговор ли у ней с придурком.

 — Слышь, — говорю. – Может тебе денег дать – конфеток купишь иль поллитру?

Он молчит – обдумывает, размышляет, и топор как-то не воинственно поник в его руках. А может, всё-таки решил грохнуть нас и размышляет – с кого начать.

Пичуга из темноты, просёк ситуацию, на цыпочках подкрался – камешек не скрипнул – как двинет этого лесоруба хренова по затылку, тот и побежал грудью на забор. Я стрелой сорвался с лавочки – бац! бац! – с обеих рук. На Женькино плечо рукой опёрся, подпрыгнул и опустил ему на спину обе подошвы. Придурок в палисадник влетел, забор сломав. Вертихвостка кричит:

 — Вы мой-то забор зачем ломаете? Ломайте его….

Это были последние её слова, услышанные мной в тот вечер. Когда вернулись к лавочке – я после тщетных поисков топора в темноте, Пичуга, изрядно поработав ногами над поверженным его хозяином, — их и след простыл. Ни Кольки, ни девицы…. Мы покричали в темноту, побродили пустыми переулками и по домам подались.

Я в будке у Рыбака ночевал. Далеко за полночь Колька приполз, стонет, матерится на чём свет стоит. Суёт мою руку вниз своего живота:

 — Пощупай: швы не разошлись, кровь не бежит?

 — Да потный ты весь.

Спичкой чиркнули, осмотрели его швы – все вроде на месте, и крови не видать.

 — И оно тебе надо? – спрашиваю.

 — Не говори. Дура дурой, и я дурак – будто последний раз бабу имею. А ты её того?...

 — Не вдохновляет.

 — Ты часом не девственник?

 — Это позорно?

 — Боишься? Может помочь?

 — Скорее брезгую.

За разговорами уснули.

Задал мне Колька проблему. Бросай все принципы, хватай первую попавшуюся и срочно становись мужчиной. Так или не так? Пошёл у меня внутренний спор, началось раздвоение личности. Часть меня соглашалась с Колькой – «…. ты за баб-то не переживай: они для понта ломаются, а потом говорят – как хорошо!» А другая – тормозила и противилась. Я считал, что в интимной близости мы с прекрасной половиной не на равных. Не зря ведь говорят: мужчина добивается, женщина уступает. И такая постановка вопроса сильно угнетала благородные начала моей души. Я считал: если добьешься интимности у девушки, то берёшь на себя какие-то моральные обязательства за её судьбу.

 — Ты что, дурак? – удивлялся Колька.

 — Нет. Воспитан так.

 — И ты готов жениться на какой-нибудь шалаве?

 — Нет. Лучше я буду избегать таких.

 — Так ведь давно известно – все бабы б..ди, весь мир бардак.

 — И мать твоя?

 — Ты не зарывайся.

Я не зарывался. Я всё ещё искал идеал среди прекрасной половины человечества.

Тут как раз Верочка приехала в наши края. Стоит рассказать, послушайте.

Уже знакомый Вам дикий наш край, где девчонкам выход на улицу после захода солнца строго запрещён. Кем? Да, ни кем. Просто опасно. Братва наша уличная взрослела, зверела, угнетаемая инстинктами. Могла и того, насилие совершить. По этой самой, позорной на зоне, статье загремел в места отдалённые Славик Немкин. Жалели его. Жалко было и девицу-соседку над которой неизвестные насильники надругались ну, чуть ли не на пороге дома. «Женилки бы оторвать поганцам», – судачили мы о лиходеях и смотрели ей вслед с тайною надеждой: а может нам добром уступит – теперь-то чего терять. Ну, это я не собственное желание озвучил, так – обобщил уличные пересуды.

И вот, представляете, приезжает девчонка, смазливая, бойкая – матерится, курит, пьёт, играет на гитаре и с хрипотцой в голосе поёт блатные песни. Кто-то сунулся её потискать и тут же схлопотал по физиономии. Да крепко приложилась. Парни наши уличные к такому обращению не привычные – опешили. Притихли, зауважали. Меж собой решили: подождём, поглядим, что будет. Тут я приехал на выходные. Они ко мне.

 — Слышь, скубент, дурёха одна объявилась – распечатать надо, а потом по рукам пустим. Ты у нас говорливый – зачни.

Знакомят. Приглянулась. Сидим с ней на лавочке, вокруг парни толпятся. Она гитару в сторону:

 — Всё, хватит, пальцы болят. Идёмте безобразничать.

На улицах темно – самое время кому-нибудь «стукалочку» устроить или дверь подпереть. Но сначала по садам прошвырнуться надо: начало осени – груши в самом соку. А у кого они самые лучшие? Да конечно, у Жваки. Сиганули парни через забор, а мы стоим с Верочкой напротив дома и мило беседуем. Из проулка мамашка Жвакина выплывает – должно быть, со второй смены чешет.

 — Чего вы тут отираетесь?

 — Квартиру ищем для семьи молодой.

 — Так поздно? Нет у меня комнаты свободной – идите прочь.

 — Ну, может, кровать? Нам бы только переночевать.

 — Больно бойкая ты – чья будешь? А этого я знаю – Агаповых парень. Верно?

Я кивнул.

 — Идите с Богом. С милым и на лавочке хорошо.

 — Хорошо-то хорошо, но зябко.

 — Что ж ты выбрала такого, коль согреть не может?

Удалилась. Парни из её сада повыпрыгивали – карманы грушами набиты. Пошли дальше.

На самом краю посёлка в угловом доме жил Вовка Летягин со своими родителями. Парень скромный, заикастый. Папашка интеллигент, а мама в магазине продавщицей работала. Сторожихой проживала в нём бабка одна бездомная с внучкой наших лет. Юлей её звали. Стала продавщица девушку привечать, домой приглашать и ночевать оставлять. Не дело, мол, девице в казённом здании на лавке ютиться. В какой-то момент Вовчик к ней подкатился, потом расхвастался: так, мол, и так — живу с Юлькой в интимных отношениях. Девственники наши уличные аж зубами заскрипели – такой лох, а уже испробовал женской ласки. Умней ничего не придумали – морду хвастуну набить. И предлог убедительный придумали – месть за обесчещенную сиротку. И меня в это дело вовлекли. Серёга Грицай к тому времени в верзилу вымахал, кровь кипит, крышу сносит – он и возглавил банду мстителей.

 — Припру, — говорит, — растлителя, и дело с концом.

Очень ему эта фраза понравилась – несколько раз повторил.

Обложили усадьбу, стерегут, когда Вовочка на улицу сунется. Папашка его учуял что-то, выходит и ко мне.

 — Драться не надо, — говорит. – Дружить надо. Мы ж соседи.

Тут Грицай из-за угла выскакивает, пиджак, как бурка у Чапая, развевается.

 — Припру! – орёт: подумал, что Вовку прихватили.

За ним вся банда скачет.

Папашка Летягин прыг за мою спину.

К чему я это рассказал? К тому, что, нагрузившись грушами, потопали мы к Летягинскому дому. Верка неистощима была на всякие каверзы. Ей только намекнули, что заикастый Вовка шантажом, должно быть, овладел несчастной сироткой, она тут же:

 — Пойдем, проучим.

Заглянули в светящиеся окна. Вдвоём молодчики сидят, в картишки перекидываются. Улыбаются как-то принуждённо. Наверное, Вовка в темноте храбрость проявляет. Или Юля. Уж очень мало он похож на шантажиста, а на насильника совсем нет. Родителей не видно. Должно, уехали на выходные.

Вера нам:

 — Брысь отсюда! Смотрите, слушайте и не мешайте.

Мы спрятались, она стучит в окно. Вовка вышел на крыльцо:

 — К… к… к… то …ам?

Вера вышла в полосу света:

 — Слышь, паренёк, проводи меня домой – одна боюсь.

Она махнула рукой в сторону далёкого огонька лесничества:

 — Я вон там живу.

Летягин поёжился:

 — Я м… м… м…

Вера:

 — Ты не бойся – я заплачу. Денег у меня, правда, нет. Натурой отдам…. Хочешь меня?

Она красива была в тот миг. Я стоял в темноте, прислонившись к столбу, и любовался. Сейчас и не помню, чем так сильно, но покорила моё сердце. Подумалось, вот она, та самая, единственная. Никому не отдам….

А Верка продолжала безобразничать:

 — Ты не думай – не обману. Хочешь, я сейчас дам, только ты проводи потом, ладно? У тебя кто дома есть?

Вовка замотал головой:

 — П… п… п… айдём в баню.

 — Пойдём, миленький.

Они скрылись в темноте двора. Минуты три длилась томительная тишина. Потом раздался отчаянный Летягинский вопль и разом оборвался.

 — Заткнись! Заткнись, я сказала, — шипела Верка. – Хуже будет.

Они показались в свете окна. Вовка руками поддерживал расстегнутые брюки. Вера тащила его, сжав в ладони мужские причиндалы.

 — Я тебя насильника сейчас в мусорку оттранспортирую – загремишь у меня по известной статье.

 — К… кх… кы…, — пытался что-то выдавить из себя Летяга.

 — Заткнись, — приказала Верка. – Подумай – чем откупиться сможешь. Выпить есть?

Вовка дёргался и брызгал слюной, пытаясь выдавить из себя вразумительное слово. Потом махнул рукой на двери. Они скрылись. Через минуту Верка появилась одна. Вернее без пленника-насильника, но с литровой банкой. Как оказалось – самогона.

Отойдя на почтительное расстояние, мы дали волю оглушительному хохоту. Трофейный самогон добавил веселья.

 — Ещё хочу, — заявила Верка. Это она о безобразиях. Стрельнула сигаретку и дымила, сплёвывая.

Я заметил: настроение толпы резко изменилось. Девушка была одна среди десятка парней. Разогретых алкоголем, между прочим. Но держалась раскованно. И они будто вдруг забыли, что рядом красотка, которую ещё днём они мечтали пустить по рукам. Теперь же настолько приняли за «своего парня», что по нужде отходили не дальше, чем в обычной мужской компании.

 — Ещё хочу безобразничать, — заявила Верка, раздавив носком туфли окурок.

 — Смотрите, — кто-то крикнул. – Ночной мотоциклист!

Со стороны леса по просёлку, виляя и подпрыгивая, летел свет одинокой фары. Потом донёсся истошный звук мотора.

 — Верёвку, шилом! – крикнула Верка.

 — Не-а, есть что-то получше.

Ей на ладонь опустили катушку с нитками. Мы такие фокусы не раз проделывали, потому и завалялась в кармане. Нитка тонкая – пальчиком порвёшь, но ночью при свете фар кажется она толстенным канатом. И реакция на неё: трезвый заметит – остановится (тут его и пугнуть можно), пьяный заметит – тормознёт и брякнется, не заметит – его счастье: порвёт без всякого вреда.

Этот заметил, тормознул, вильнул и кувыркнулся. Скорость приличная была – шебаршат они по земле на перегонки с упавшим мотоциклом. У последнего двигатель рёвом заходится, а мужик матом кроет всю вселенную. Весело нам стало. Сыпанули бежать и смехом давимся. Впереди Сергей Грицай чешет, сигарета меж пальцев, как маячок мигает. Вдруг – бац! – бычок летит к земле, искры вокруг. Теперь и он на судьбу наехал – благим матом орёт. Знал я, отчего он кувыркнулся.



© Сантехлит, 2008

Опубликовано 09.10.2008. Просмотров: 656.


назад наверх


   назад наверх

  Тематические ссылки
© 2005-2012 Мир Вашего Творчества