творческий портал




Авторы >> Сантехлит


Рахит

Рахит

В двадцать лет силы нет – её и не будет.

/народная мудрость/

Вступление

Человек рождается маленьким, беспомощным, беззащитным, но с невероятной жаждой жизни и удивительными способностями выживать в любой среде – будь это волчья логово или королевские чертоги. Только в каменных замках растут принцы, а в земляных норах – маугли.

Появился я на свет здоровяком. Из всей палаты – что весом, что ростом – матери на радость, другим роженицам на зависть. Но вот беда – не пошло мне впрок родное молоко. То ли патриотизм во мне начисто отсутствовал и впитываться не хотел, то ли ещё какая причина, только мотал я головой, избегая нацеленного в рот соска, и верещал, истошно, не согласный с голодной кончиной. То же, что ухитрялась впихнуть в меня мама, неблагодарно срыгивал. На счастье моё случилось в палате мёртворождение. Горевала несчастная очень, и муж её дома – запил, забирать не хотел жену-неудачницу. Говорила она, глядя на наше родственное противостояние:

 — Нюр, ну дай покормить.

В её руках я мигом успокаивался. Набивал брюшко контрабандой и неблагодарный засыпал. Молочная моя мама плакала, а родная злилась. Возмездие ждало дома. Так и не привыкнув к родному молоку, выживал на сладенькой водичке и жёваном хлебе. Вопил дни и ночи напролёт, голос потерял, а потом слабеть стал. Однажды отчаявшись, отложила меня в сторону мама и сказала:

 — Не жилец.

Застонал глухо отец, скрипнув зубами. Сестра смотрела на меня с деловым интересом, будто гробик примеряя. Но Всевышний рассудил по-своему. Заглянул к нам врач участковый и всплеснул руками:

 — Да у него ж рахит развивается! Что ж вы, мамаша, ребёнка губите? Ну-ка бегом к нам.

Вернулись мы в палату, из которой месяц назад выписались. И пошёл я по рукам. Ел от брюха, пищать перестал, поправляться начал.

 — Большой любитель чужого добра растёт, — смеялись женщины.

А мама на своём:

 — Троих вскормила. Что ж этот как подкидыш?

Врачи:

 — Бывает. Несовместимость.

Мама моя человёк упёртый, ей врачёвы домыслы по барабану. И что было бы со мной, не явись на выписку за нами отец, одному Всевышнему известно. Но он прибыл и строго из-под сдвинутых бровей глянул на жену, услышав диагноз.

 — Коровка есть? – напутствовали врачи. – Вот и кормите малыша. Кашки варите, творожок. И везде, и везде рыбий жир добавляйте….. Слышите? Рыбий жир спасёт вашего потомка.

Я притих в кулёчке одеяла, чуя кульминацию недолгой жизни. Отец взял меня на руки и с тех пор не выпускал до самой своей кончины – не в буквальном конечно смысле.

Вот с такими мироощущениями и вошёл я в сознательную жизнь.

С болезненной, порой доходящей до абсурда любовью и опёкой отца.

С незаметной, практически не проявляющейся, однако подспудно всегда присутствующей неприязнью матери.

С презрением старшей сестры – «рахитик!»

С тошнотворным вкусом и запахом рыбьего жира.

Шесть-седьмой

С вечера стоял морозный туманец, и все деревья за ночь густо оделись в белый наряд. Заворожённое, волшебное царство! В первые, утренние, досолнечные ещё часы он держался крепко. Разве что стайка снегирей (красногрудых на белых сахарных ветках) стряхнёт немного инея, и крупные, но очень лёгкие, невесомые почти, кристаллы кружились в воздухе, текли вниз, переливаясь, играя бликами. Но позже, когда светило поднялось выше и стало немножечко, по декабрьски пригревать, он начал сам по себе осыпаться, и вскоре весь чистый, прозрачный, подзолоченный солнцем и подголубленный небесами воздух наполнился мерцающей, как пух лебяжий, неподвластной законам земного тяготения, снежной пылью.

Не правда ли, грешно сидеть дома в такое утро. Радостями, которые преподносит жизнь, следует дорожить. Потеплее одевшись, я вышел на улицу. Воздух звенел не только воробьиным гомоном. В соседском огороде вопили мальчишки, играя в войну. Юрок Куровский догнал Вовку Грицай, свалил в сугроб, оседлал.

 — Ага, попался! Смерти или живота?

 — Ой, живота! – тяжело дыша то ли от бега, то ли от смеха, взмолился Вовка. – Ой, больше не буду.

 — Хватит вам дурачиться! – крикнул я им сквозь щель в заборе. – Посмотрите, какие снегири прилетели.

Куровский перестал тузить Вовку. Тот поднялся из сугроба, выглянул из-за Юркиного плеча, увидел меня и быстро пошёл – мягко сказано – побежал ко мне. И такой радостью засветился – просто родного брата встретил, с которым десяток лет не виделся. Перед забором погасил свою улыбку — должно быть, застеснялся.

 — Давно бегаете? – спросил я. – Небось, ухи отморозили. Гляди — отвалятся.

 — Эти отвалятся, новые вырастут, — беззаботно махнул рукой Юрок, подходя.

 — Жди-и, — на полном серьёзе усомнился Вовка. – Вырастут…

 — А у нас сегодня ёлка будет, — похвастал он.

 — Какая ёлка? – я потёр застывающий нос варежкой. – Игрушечная?

 — Ну, вот ещё! – Грицай попытался быть серьёзным, что, однако, ему плохо удавалось – Ёлка самая настоящая, из леса, а на ней игрушки.

 — А-а, настоящая? – я шмыгнул носом. Мне хотелось посмотреть на ёлку.

Вовка это сразу понял.

 — Пойдем, глянешь. Замёрз совсем.

 — Я не замёрз: я только вышел.

Хозяйка дома подозрительно оглядела нас от большой печи.

 — Что, уже набегались? Быстро…

Вовка оправдывался, пытаясь расстегнуть закоченевшими пальцами пуговицы пальтишка:

 — На улице – Мороз Красный Нос. Вон и мальчишки подтвердят.

Мать слушала и смотрела на его торчащий вихор, оттопыренные уши сначала как будто бы с угрозой, но постепенно сердце её оттаяло, и по лицу заструилась улыбка.

 — Мам, есть что поесть? – Вовка опростал ноги от валенок, подошёл к матери и приложился холодным ухом к её полной руке выше локтя.

 — Промялся? – Стюра Грицай провела рукой по вихру, но он тут же встопорщился. За её спиной весело потрескивало в очаге. По комнатам разливалось тепло.

 — Давай-ка сюда свои лопушки, — сказала тётя Стюра, прижимая к себе голову сына и оттирая его озябшие красные уши. Вовка посматривал на нас смородиновыми глазами из-под материнской руки и счастливо сопел.

 — Нате-ка гостинца, — хозяйка разломила кусок пирога на три части и подала нам. А мы уплели его с таким наслаждением, будто это был не обыкновенный капустник, а невесть какое лакомство.

 — А ты, Антошка, всё хилой какой-то. Или мать тебя плохо кормит, или гуляешь мало? Много, говоришь? Так что ж такой худющий – кожа да кости? Или молока у вас сейчас нет? Вот погоди, весна придёт, корова растелится – будет и молочко…

 — Скорей бы уж, — посетовал Юрок. – Зима как надоела…

Поев, мы забрались на печку. В тепле нас разморило, а вот пальцы ломило.

Подошёл хозяин дома, погладил мои волосы большой мозолистой ладонью кузнеца:

 — Согрелись? Тогда слезайте, ёлку будем ставить.

Глаза у него хитроватые, с постоянной лукавой усмешкой в глубине.

Самый маленький Грицай – Серёжка, скакал, скакал на одной ноге, упал, нос расквасил. Его старшая сестра Людмила присела перед ним на корточки, намазала нос зелёнкой.

 — Не ори, так надо. А то будет заражение крови, и тебе весь нос отрежут.

Увидев нас, она встала и начала собирать в пучок рассыпавшиеся волосы. Они были тёмными, и потому, наверное, кожа на лбу и на висках казалась особенно нежной, матово-белой. Кофточка-безрукавка с широким вырезом на груди оставляла открытыми руки и шею.

Хозяин принёс с веранды пушистую ёлочку с крестовиной у комля, поставил возле окна, в комнате сразу стало темнее. Он широко раздул ноздри, ловя острый аромат хвои, потом поперхнулся, сердито махнул рукой и трудно закашлялся. Лицо его стало тёмным, под стать ёлочной хвое, в груди что-то хрипело и клокотало. Прокашлявшись, сказал:

 — Кому что, мать чесная! Наполеону для настроения Россия нужна была, Гитлеру – весь свет, а кому и так вот, у ёлочки посидеть – красота, милое дело. Как думаете, пацаны, будет из вас толк в жизни? Даст Бог — посчастливит. Жизнь, она ведь что коловерть: кого на дно затянет, в самую тину, а кого на быстрину вынесет – плыви по раздолью.

 — Ясный ты на слова, и лампу зажигать не надо, — сказала ему жена от дверного косяка, тоже любуясь ёлкой.

 — Видишь, какая экономия выходит, забогатеть можно. Что ни говори, а здорово сотворён мир, с отделкой исключительной. Только вот человек в недоделке остался. Словно кто помешал в процессе создания…

Жена отмахнулась, сказала, уходя на кухню:

 — Ёлка в дом – праздник в нём.

Нина Грицай развешивала на качающихся ветвях стеклянные бусы, а её старшая сестра держала в руках коробку с ёлочными игрушками и декламировала:

 — Под голубыми небесами

Великолепными коврами,

Блестя на солнце, снег лежит,

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит…

Ёлка совсем отошла от мороза. Над хвоёй заклубился дымкой пар. На иголках засверкали капли росы. Тянуло от коры смоляной свежестью. А мне вдруг погрезились сказочные берега далёких стран, крики птиц и шум прибоя, грохот барабана, зовущего на бой, короткая, но кровавая схватка, смуглые плечи и курчавые головы пленников, что склонились на алтарь жертвоприношения…

 — Тотошка!

Я вздрогнул и оглянулся. На пороге в шубейке с платком в руке стояла моя сестра.

 — Идём обедать.

 — Отстань, я ёлку наряжаю.

Высоченный кузнец Михаил Грицай на самый кончик ёлки водрузил рубиновую звезду.

 — Без этой вершинки – раскосматится.

И засипел широкой грудью.

 — Я жду, — напомнила о себе моя старшая сестра. – За вихры тебя тащить? Я могу.

 — Ты сама-то зайди, — пригласил её хозяин. – Да на ёлку полюбуйся. У вас такая?

 — Не-а. Мы вообще не ставили.

 — Вы вечером вместе с Антоном приходите, — пригласила Люда Грицай.

 — Ладно. Пошли, — теребила меня сестра.

Михаил Давыдович покачал головой, усмехнувшись:

 — Думаю, всё думаю, старость пришла, уж и в землю пора, да что-то не хочется. Вот я и говорю иной раз: куда люди спешат – торопятся, будто бегом бегя дольше прожить можно.

С сестрой спорить бесполезно. Я оделся и вперёд побежал домой. Дома было чисто, тепло и уютно, словом, как перед праздником. Я поел и забрался на широкую родительскую кровать. Вскоре подкрался сон.

… У меня были крылья – огромные, сильные. Я парил высоко над землёй. Подо мной растелилась незнакомая равнина, виднелись вдали горы. Зорко оглядывая безмерные пространства, я увидел берег чудесной реки. Захотелось искупаться. Приземлившись, почувствовал неясную угрозу. Дёрнул с бедра меч и, очертя голову, бросился навстречу неведомой опасности. Подо мной уже резвый скакун, белый плащ вьётся за моими плечами. А со всех сторон, из-за каждого куста, пригорка или валуна в меня направлены стрелы бьющих без промаха луков. Неведомые стрелки. Кто они? Сколько их?…

Я проснулся от яркого света в комнате. Люся читала книгу, притулившись к столу. Было невыразимо приятно нежиться под тёплым одеялом. Сестра не заметила моего пробуждения и продолжала неторопливо шелестеть страницами. Должно быть, интересная книга. Но куда ей до моего сна!

 — Диковинный сон мне приснился.

 — Силён же ты дрыхнуть. Что ночью будешь делать?

 — В гости пойду.

 — Ага, иди. Давно уже пора, да как бы не поздно было – на дворе-то уж темно.

Я бросился к окну, и сердце моё защемила обида.

 — Проводи, — наспех, кое-как одевшись, захныкал я.

 — Отвянь, — дёрнула плечом сестра.

 — Я боюсь – там темно.

 — Боишься – не ходи.

 — Ага, с тобой сидеть останусь.

 — Ну, иди… Я посмотрю, как ты вернёшься, если ещё дойдёшь.

И я пошёл, хотя очень боялся ходить по тёмной улице. Ледяной червячок страха осязаемо шевелился где-то на дне моего сознания. Но улица не была такой страшной, какой казалась из окна. В разрывах облаков мерцали звёзды. Луна где-то блудила, и её матовый свет мягко стелился по окрестности. Снег весело и звонко хрустел под валенками. Мороза не чувствовалось, хотя, конечно, он был – не лето же.

Чёрный пёс вынырнул откуда-то на дорогу, покосился на меня, сел и завыл, уткнувшись мордой в небо. С отчаянным воплем я бросился вперёд, собака с визгом от меня. Мелькнул забор, и я с разбегу ткнулся в калитку грицаевских ворот. Никто меня не преследовал, никто не гнался. Калитка подалась вовнутрь двора, когда я потянул за верёвочку щеколды. Все окна были черны, лишь гирляндою светилась ёлка. Поднялся на крыльцо, прошёл веранду, дёрнул дверь. Ни души, ни звука.

 — Есть, кто дома? – прозвучало мольбой.

 — Кто там? – Люда откуда-то из глубины комнат.

 — Это я, — сказал я.

 — А, Антон, — с улыбкой на губах показалась Люда. – С Наступающим!

 — Говорили, ёлка будет.

 — Проснулся! Так была уже. Ребятишки были — попели, поплясали, получили подарки и разошлись. Ты где был?

Слёзы сами собой побежали по моим щекам. Люда покачала головой и вытерла мне нос полотенцем.

 — Подожди, я тебя сейчас угощу. Там должно что-то остаться.

 — Садись, — позвала она меня за стол, – да разденься ты.

Через минуту я уже уплетал какие-то сладости, запивая их компотом, а Люда сидела на диване, погрузив локоть в подушку, подперев щёку рукой, и ладонью поглаживала голое колено.

 — Очень жаль, что тебя не было — детвора так уморительно веселилась.

Ей захотелось меня утешить, но как это сделать она не знала. Ей было шестнадцать лет, и она испытывала ко мне материнские чувства. Наверняка.

 — А где все?

 — У Батеневых.

Не компот, а настоящий нектар! Я потягивал его с наслаждением. И торт, и печенье с выпечкой, я ещё не всё испробовал. А конфет, какая куча! Мне хотелось остаться. Но обида и неловкость не проходили. Я заявил, что ухожу. Людмиле было скучно одной сидеть дома.

 — Подожди. Идём, чего-то покажу.

Я, жуя на ходу, протопал следом за ней в тёмноту спальни. Люда быстро освободилась от платья, а шёлковую сорочку обеими руками лихо вздёрнула на самую голову. Это было непостижимо, таинственно и захватывающе интересно. Сейчас мы будем целоваться и ляжем в кровать, подумал я.

 — Видел?

 — Ага.

 — Что видел?

 — Ну, тебя.

 — Да нет, смотри.

Манипуляции с сорочкой повторились.

 — Видел? Искры видел? И всё тело наэлектризовано – светится.

Я поперхнулся непрожеванным куском. Люда надела платье, включила свет и подозрительно уставилась на меня.

 — А ты что подумал? А ну, марш домой! Бесстыдник…

Кто бесстыдник? Я? Ну, люди! Вот, народ! Это в душе, а внешне я был вызывающе спокоен и безмятежно доволен собой. Сколь бы старше и умней не была она меня, всё же оставалась женщиной – куда ей до мужика, пусть даже такого маленького, как я.

Ночью приснился сон. Целый хоровод девиц кружился возле моей кровати. Их не видно было в темноте, только шарканье ног и скрип половиц. Потом ночные сорочки птицами взмыли вверх, и обнажённые тела угрожающе засветились из темноты. Я нырнул под одеяло.

Сегодня самый замечательный день в моей жизни: мы едем покупать телевизор. Вот только проснётся отец, отдыхающий после ночной смены, и сразу поедим. Я взволнован, мне радостно и чуточку не по себе. Как долго тянется утро. Странная тревога наполняет сердце: а вдруг отец передумает. Я так ждал этого дня. Сумбурные чувства теснятся в груди – напряжённое любопытство, счастье, страх, надежда, сомнения, нетерпение. Будто сквозь стену доносится голос сестры:

 — А что ты сделаешь, если тебя захотят отлупить?

Я опасливо отодвинулся.

 — Не собираюсь тебя бить, просто хочу узнать, что ты делаешь в таких случаях?

Я сунул указательный палец в рот и стал грызть ноготь. Люся вытащила палец из моего рта и посмотрела на руку с обкусанными ногтями.

 — Рука как рука. Всё нормально. Скажи, а тебе никогда не хотелось дать сдачи?

Широко раскрыв глаза, я покачал головой.

 — Так и будешь всю жизнь козлом отпущения?

Я опустил голову. Палец снова оказался во рту.

 — Послушай, Тотошка, — хрипло прошептала она, наклонившись к самому моему уху, — я научу тебя давать сдачи. И когда какой-нибудь здоровенный парень начнёт приставать к тебе, ты покажешь ему, где раки зимуют.

Я вытащил палец изо рта и недоверчиво уставился на неё.

 — Ты слышал, как я отлупила Катьку Лаврову? А она ведь старше и больше меня.

Я почтительно кивнул.

 — Так вот, я научу тебя, как это делается. Тресь! Тресь! Тресь!

Её кулаки отмутузили воздух.

 — Тресь! – тихо повторил я, неуверенно сжал кулак и нанёс слабый удар в пустоту.

 — Прежде всего, если кто-нибудь заорёт на тебя, никогда не трусь, не веди себя так, будто думаешь, что тебя убьют на месте.

 — Тресь! – я неуверенно ткнул маленьким кулачком перед собой.

 — Нет, начинать надо с другого. Может, тебя вовсе и не собираются бить. Первым делом – глубокий вздох, — она глубоко вздохнула воздух и подождала, пока я сделаю то же, — рёбра проступили под моей рубашкой, — а потом орёшь во всё горло: «Вали отсюда к чёртовой матери!»

На её крик в дверях комнаты появилась мама.

 — Что вы тут делаете?

Она с тревогой посмотрела на меня. А я поднялся на цыпочки, сжал кулаки, зажмурил глаза, сделал глубокий вздох и заорал:

 — Вали отсюда к чёртовой матери!

Потом повернулся к сестре и улыбнулся:

 — Ну, как, нормально?

 — Люся,… – сказала мама.

 — Должен же он, наконец, научиться защищать себя.

Мама остановилась в дверях, словно не зная, что ей делать дальше. Тогда я насмелился, подошёл к ней, выставил перед носом свой маленький кулачок, глубоко вздохнул и пропищал:

 — Вали отсюда к чёртовой матери!

Мама покачала головой:

 — Дожила…

 — Я просто тренируюсь. Это я не тебе сказал.

Мать вытерла нос передником, махнула рукой:

 — Чему хорошему, а этому быстро учатся. Лучше б почитали…

 — Читать его в школе научат, а вот защищать себя вряд ли.

 — Ну, учи-учи, — мать шмыгнула носом и вытерла глаза передником.

 — Я не собираюсь из него делать задиру, — сказала Люся. – Просто я хочу, чтобы он мог постоять за себя. Не может же он прятаться за твою юбку каждый раз, когда кто-нибудь на него не так посмотрит.

Отец проснулся от наших воплей, заскрипел пружинами кровати, поворачиваясь на бок, сказал:

 — Вот сподобился же Всевышний девицу наградить мужским характером, а парнишку наоборот. Послушай меня, сынок. Твоя сестра права, но только отчасти: на каждого драчуна найдётся ещё более сильный соперник. Я научу тебя не бояться никого и ничего. Надо только понять, что такое страх. А это то, что движет нами. Всё на свете держится на нём. Дисциплина и подчинение зиждутся исключительно на страхе. Основы закладываются с детства. Страх перед материнской руганью, перед отцовской поркой, перед упрёками друзей. Страх перед учителем, перед наказанием, боязнь плохой отметки, провала на экзамене. Потом, когда ты взрослый – страх перед начальством, от которого зависит твоя премия и карьера. Страх перед кознями коллег или врагов. Страх перед войной и смертью. Верующий боится ада, неверующий – ошибок. Страх перед болезнью, болью, старостью. Одиночеством, непониманием, милицией, психушкой. Страх проходит через всю нашу жизнь. Вообще, она им только и держится. Страх перед тюрьмой заставляет нас уважать законы. Так было всегда, во все времена. А теперь запомни: когда, как говорит твоя сестра, кто-нибудь не так посмотрит на тебя, ты подумай о том, как многого боится он. И тебе станет легче смотреть ему в глаза. И ты ударь его – нет ни кулаком, словом – ударь в самое уязвимое место. И если ты правильно определишь его уязвимое место, и правильное найдёшь слово, увидишь, как побледнеет твой враг, испугавшись, и побежит прочь, сломя голову.

Я задрал вверх подбородок и вызывающе посмотрел на сестру: словом бить куда как интересней, что скажешь? Люся отмахнулась: а ну тебя – не в коня корм.

Знаменательный день для меня!

И самый обычный для миллионов других людей. Один день из многих. Зимний, серый, скучный. Приближающий их к старости. Отцу, конечно, до старости далеко. Он отдохнул и теперь энергичен, весел, деятелен. Мы выходим из нашего дома на тихой окраинной улице. На остановке приходится подождать. Появляется автобус, мы садимся. Через несколько остановок въезжаем в Южноуральск. За обледенелым окном – люди куда-то спешат, бестолково суетятся, словно муравьи. Городская суматоха, наполненная своими делами и заботами.

В автобусе сплошь угрюмые неприветливые физиономии. Разговоров не слышно. Ни улыбок, ни оживления.

А мы едем покупать телевизор!

Белесое солнышко, будто ему лень светить, с трудом пробивается сквозь серую мглу. Отец смотрит в окно и молчит о чём-то своём. Можно немного помечтать. Я представил старинный город, о котором читала сестра. На улочках возле рубленных из крепчайшей лиственницы домов и лавок толпятся казаки, служивые люди, охотники. Подгулявшая компания дразнит у кабака привязанного цепью медведя. К воеводскому дому тащат мужичонку в латанном кафтане. На гостином дворе покупатели прицениваются к сыромятным кожам, соли, охотничьим припасам, ножам, алым сукнам, свинцу, котлам из красной меди, бисеру. Много всякого добра в пограничном городке. Народ тут лихой, предприимчивый, видавший виды. И то сказать – что делать в городке на границе Великой Тайги ленивым изнеженным боярским сынкам? Ведь, пока доберёшься сюда – натерпишься и горя, и напастей. Это люди своего жестокого века. Они открывают новые земли, торгуют, воюют. Врагов у них не меньше, чем друзей. И свистят в лихой час оперённые стрелы – и падают казаки на дикую землю.

В воздухе носится аромат новогодних апельсинов. Ага, прокол! Откуда в старинном таёжном городе южные диковинные фрукты? Может, царь воеводе своему выслал в подарок? У царя-то, небось, были. Я вздохнул. Вот так соврёшь, и не поверят.

Ну что ж, перенесёмся мысленно в страну апельсинов. Вижу ясно, берегом реки, жарит по песку кучка людей. Бегут и оглядываются. Вслед из густого тростника несётся львиный рык. А впереди-то крокодилы! Вот бы их сюда. Что б тогда творилось в городе, а? Да и в автобусе стало б попросторней, если б из-под сиденья — хвать за ногу — аллигатор. Может порычать тайком: шибко скучные физии у горожан – пусть немного порезвятся.

И почему у нас нет таких хищников? Чем наши берёзы, хуже пальм?

Пацаны мне не поверят, что в автобусе на нас напал крокодил и многих проглотил. Откуда, скажут, быть здесь крокодилам в разгар зимы?

А вот если б по улице промчалось стадо слонов, тогда не только люди – машины шарахнулись в стороны, забились по углам. Это тебе не пешеходов давить – со слонами шутки плохи.

 — Пап, а ты мог бы стать капитаном? – спросил я, теребя его за рукав.

 — Ке-ем? – в изумлении переспросил отец.

 — Да капитаном на корабле.

 — А почему бы нет? Не представился случай, а то б попробовал.

 — А я буду.

 — Ну и молодец. Хорошая работа – много платят. Ну и уважение, конечно.

 — Не, я не для денег. Я путешествовать люблю. Или вот, скажем, на лошади – тоже интересно: всё лучше, чем пешком.

 — Про верблюда не забудь, — усмехнулся отец. – Корабль пустыни.

 — Школу закончу, — заявил я, – пойду на путешественника учиться. Или сразу, без школы…

 — Нет, без школы не возьмут, – на полном серьёзе сообщил отец. – Без школы сейчас только в дворники.

Как мучительно сознавать недостаточность своих знаний! К сожалению, сестра не хочет учить меня читать: говорит – в школу пойдёшь и научишься. До школы далеко. Без книг где набраться знаний? Ах, да! Ведь мы же едим покупать телевизор! Держитесь, моря и острова – все тайны мира буду знать! Да здравствует телевизор! Но сколько ж можно ехать, пора бы уж …

Нет, капитаном всё же лучше быть. Я б научился курить трубку. А как чудесно плыть по воде мимо незнакомых берегов! Встречи со штормами, стоянки у берегов чужих стран, знакомство с чудесами тропических морей. Сколько себя помню, всегда мне грезились синие дали и белые паруса, тропические пальмы и свирепый рёв шторма. Мне казалось, я знаю, как пахнет смола и пеньковые канаты.

За окном автобуса мелькают кирпичные неопрятные здания. Множество людей мельтешат между ними. Многие из них – воры. Отец говорит, что воришками, как товаром, город щедро снабжает наш посёлок и деревни. Как прекрасна жизнь, между прочим, и потому, что человек может путешествовать! Весь свой век прожить среди этих серых стен, этих людей… Бр-р-р!..

Наконец покинули автобус и вошли в невзрачный дом, в такую же квартиру. Отец с хозяином телевизора долго крутили его ручки. Отец задавал бесчисленные вопросы, а мужик нудно отвечал. Наконец на тысячи вопросов отвечено, все подробности настройки телевизора усвоены, и начались торги, такие же долгие и нудные, и мне всё больше казалось – бесплодные. Пока отец вёл переговоры, я не спускал с экрана глаз. Там какие-то мужики разгуливали по городу с петухами под мышками. Вот клоуны! А потом петухов стравили для драки. Самим, небось, лень.

Переговоры отца с хозяином закончились тем, что последний попросил, как можно скорее покинуть его квартиру. Что делать? Решил вмешаться.

 — Жаль, что у вас нет петуха. У нас есть…

Спорщики как по команде уставились на меня. Потом хозяин взглянул на экран и всё понял. Он расхохотался:

 — Чёрт с тобой! Твоя взяла. Согласен, но только вот ради этого смышлёныша…

Итак, у нас в доме появился Телевизор. Не сказка и не выдумка. Единственный на всю улицу. Сильно и радостно билось моё сердце. Надо было видеть, каким я ходил гордым и как свысока посматривал не только на сверстников, но и на ребят постарше. Сколько радостных, восторженных минут я пережил у его голубого экрана. Сколько новых прекрасных мыслей открыл мне мой светящийся друг. О, как он умел рассказывать даже о самом скучном! Знали бы вы, какие увлекательные сюжеты рождались в моей голове! Например, из документального фильма об истуканах острова Пасхи! А в благодарных слушателях недостатка не было.

Великие перемены с появлением телевизора произошли в жизненном укладе нашего семейства. Все соседи, от мала до велика, стали относиться к нам с величайшей почтительностью. Вечерами у нас собиралась внушительная толпа зрителей. Рассевшись, кто, на чём смог, многие просто на полу, живо комментировали увиденное.

 — Спасайте! Утонул! Ах, ты, грех какой! Гляди-ка, выплыл! Где? Верно. Вот это, называется, повезло! Посмотрите – целёхонек!

А дядя Саша Вильтрис как заорёт:

 — Он жив! Ура! Ура!

И полез обниматься. Ну, как на стадионе. Увлёкся мужик. На правах хромого он садился, развалившись, в одно из двух наших стареньких кресел.

Иногда это смешило, чаще – надоедало. Тогда отец вставал и решительно выключал телевизор.

 — Комедия окончена, артистам надо отдохнуть.

Гости нехотя расходились. Кто-нибудь предлагал поиграть в картишки, с надеждой, что экран засветится ещё раз.

Надо ли говорить, что все зрители, и дети в том числе, были просто влюблены в прелестных дикторш. Просто души не чаяли. Вот как-то одна и заявляет:

 — Этот фильм детям до шестнадцати лет смотреть не рекомендуется.

Отец покосился на Люсю и её подружку Нину Мамаеву.

 — Для вас сказано.

 — А чего его не гонишь? — фыркнула сестра, ткнув в меня, примостившегося у отца на коленях, пальцем.

 — Он ничего в этих делах не понимает, — усмехнулся отец.

 — А там ничего и нет такого, — вмешалось Нина. – Я этот фильм в кинотеатре видела.

 — Какого такого? – обернулся отец.

 — Ну, такого… Вы знаете.

 — Я-то знаю. Вы откуда знаете? Ох, девки, девки, как быстро вы взрослеете – беда, да и только.

Я украдкой показал сестре язык и кивнул – вали, мол, отсюда. А потом пожалел – ах, как бы не поплатиться.

Новогодние каникулы закончились. Скучно стало на улице. Да и дома, когда отец отдыхал после смены, а мама не разрешала включать телевизор. Дошкольником быть очень плохо. Все друзья на учёбе. У них время летит быстро, весело, незаметно. Им есть чем заняться, мне нет. А хочется большой, бурной жизни. Хочется писать стихи, чтобы вся страна знала наизусть. Или сочинить толстенный роман. Я живу в тоске, потому что не умею ни писать, ни читать. Неграмотный я по причине своего малолетства. Но чувствую в себе силы и способности на тяжкий умственный труд. Вот слепые же пишут романы, и музыку, и стихи. За них кто-то записывает. Вот бы мне такого писарчука – уж я бы надиктовал!

Хуже всего, что никто не понимает моей муки. Все смотрят на меня, как на малыша, которому достаточно дать конфетку, чтобы он отстал и не путался под ногами. А можно просто поерошить волосы – иди гуляй. Остаётся одно – мечтать. И это спасение от вселенской скуки и людских обид. Смотрю на высокий сугроб, представляю его Кавказским хребтом, а себя – путешественником, заросшим чёрной бородой, голодным, продрогшим от холода. Я даже гибну, но открываю ещё одну тайну природы. Вот жизнь! Если бы мне попасть в экспедицию! Нет, не возьмут: скажут – окончи школу. А потом – институт. А потом…. А потом я и сам не захочу в горы, сяду за стол и буду писать романы в тихом, уютном кабинете. Мир потеряет великого путешественника и открывателя. Точно. Стану Героем, Гением, Человеком, которым гордится страна, если…. Если не помру со скуки в начале самом своей жизни. Господи, как тяжело жить! Скорей бы весна. Когда много света и солнца. И сады начинают пахнуть так, что бодрость преследует тебя даже во сне.

Ничто не вечно в этом мире. Даже скука, глубокая, как горе. В соседском огороде появляется Вовка Грицай с маленьким Серёжей. Жеребёнком, ошалевшим от радости, я поскакал навстречу — благо, забора между нашими огородами не было.

 — Н-но! – подгонял я сам себя.

Серёжка, укутанный в шаль, сиял глазами, в улыбку губы распустил. Глядит на солнце, на сверкающий в его лучах снег, смеётся:

 — Солнушко, гы-го-го…

 — Цыпа, цыпа… — манит он резвящихся воробьёв.

 — Здорово, Вовчик! – бодро, звучно, нажимая на «ч», говорю я. – Как школа? Происшествий не было?

 — Какие там могут быть происшествия? – пожимает плечами Вова.

 — Ну, не скажи. Столько пацанов вместе… Неужель чего нельзя придумать?

 — А учителя?

 — А голова на что? Ну, хоть бы после школы девчонок отлупили.

 — Чё ты такое несёшь?

Я посмотрел на Вовку со смутным беспокойством – начал задаваться? Школьник.

 — Ты, наверное, с девчонками дружишь? – съязвил я и покрутил пальцем у виска. – Похоже, школа ничему хорошему не учит.

 — Я тебе сейчас покажу, чему нас учат в школе, — сказал Вовка и выломал обезглавленный подсолнух.

 — Ура! Сейчас будет рыцарский турнир, — я тоже вооружился и поскакал вокруг соперника.

 — Коли! Руби! – возбудился маленький Серёжа. Ему удалось выломать прошлогоднюю будыль из снежного покрова, и он напал на брата с другой стороны.

 — Ну, начинается потеха, — пригрозил Вовка и повёл на меня атаку.

Я отступал, отбиваясь, и хрипел страшным голосом, изображая чудо-юдо лесное:

 — Добро пожаловать, богатырь, в гиблые места!

 — Ты давай работай, — Вовка лупил своей палкой по моей. – Сейчас я тебя уложу на раз-два-три… Раз!.. Два!.. Три!..

 — Ура! – Серёжка ткнул своим «копьём» брату в глаз.

Вовка вскрикнул и доказал, что в школе он чему-то всё-таки научился – разразился отборнейшей бранью.

 — Я тебя щас на куски порву, — пообещал он брату, а сам пнул его так, что Серёжка кубарем полетел в сугроб.

Вовка убежал домой, закрывая ладонями лицо. Младший Грицай орал, лежа в снегу, и плач сотрясал его тело. Я мог считать себя победителем турнира.

 — Эй, вы что тут вытворяете? – через забор перешагнул Валерка Журавлёв, по прозвищу Халва, и подошёл к нам. Не думайте, что он – долговязый великан. Просто в недавнюю метель намело такой сугроб.

Вдвоём мы подняли Серёжку, отряхнули от снега, уговорили не реветь и не жаловаться, повели домой.

 — Залазьте, — Вовка позвал нас с тёплой печки, сияя «фонарём» под глазом, и кивнул на брата. – А этого бандита сюда не подсаживайте. Полезайте, я тут засаду устроил. В войну поиграем. Мамка разрешила.

 — А парашют есть? – осведомился Валерка. – Высоко падать, если что.

На маленькой печке, заваленной всяким хламом, шибко-то не развернёшься. Какого чёрта держат здесь тулупы вместе с валенками? Впрочем, без тулупов на голых кирпичах поджарится можно запросто. А из валенок, при желании и небольшой фантазии, неплохие даже пулемёты получаются. Вот мы и застрочили в три голоса.

 — Здесь и спать можно, — похвалил я печку и пожалел, что у нас дома такой нет.

 — Была нужда, — отмахнулся Вовка. – У меня кровать есть.

 — Я, когда женюсь, с женой буду спать, — заявил Халва.

 — А я женюсь на дикторше из телика, — поддержал тему Вовка.

Я обиделся: телевизор мой – значит, и дикторша моя. Какое он имеет право на ней жениться? Да никакого. Я об этом заявил, и обиделся Вовка.

 — Я вообще жениться не собираюсь, — сказал я. – А девчонок буду лупить, где не встречу.

 — Ты ещё маленький, — сказал Халва, — и ничего не понимаешь.

 — Сам ты маленький, — оборвал я его.

Играть совсем расхотелось. Да и жён себе выдумывать. Повисла гнетущая тишина.

 — А пойдемте, ходы в снегу рыть, — предложил Валерка.

Я вспомнил ворчание отца, когда в последний раз просил у него для этих целей лопату.

 — Делать вам нечего. Лучше б снег от фундамента отбросал – весной работы меньше будет.

 — Не, — предложил я. – Пойдёмте окопы рыть. Должны, точно знаю, должны враги напасть на наш дом. А мы окопы выроем и всех перестреляем. Пока врагов ждём – телик посмотрим.

Телевизор – аргумент. Ребята сразу согласились, что окопы возле дома рыть интересней, чем ходы в сугробе.

Это с тёплой печки работа казалась лёгкой и интересной. Недавняя метель так скрепила снег, что я быстро выдохся и заскучал. Чтобы как-то поддержать боевой настрой, предложил хором спеть. И первым затянул:

 — Шёл отряд по берегу, шёл издалека…

Песню о героическом Щорсе мои друзья не знали, но дружно подхватывали припев:

 — Ээ-эй! Ээ-эй! Красный командир…

Мать в окно постучала, перед ртом щепотью машет – обедать зовёт.

 — Продолжайте, я сейчас.

За столом усидеть не было сил. Я на подоконник пристроился с тарелкой, ем и посматриваю, как ребята в снег вгрызаются. Отец увидел, подивился, похвалил:

 — В жизни всегда так бывает: кто-то вкалывает, а кто-то руками водит. Учись, Антон, головой работать – лопата от тебя не уйдёт.

Отец ушёл скотину убирать. А мне на мороз не хочется. Сестра уроки учит. Прочитает учебник, захлопнет, сунув палец закладкой, глаза закроет и повторяет вслух:

 — Чьи это поля, чьи это мельницы? Это панов Вишневецких. Это…

Забудет, собьётся и вновь в книгу подсматривает.

 — Чья это дура с книжкой у печки? Это панов…

Хлоп! Люська стукнула меня учебником по голове. Я бросился на сестру с кулаками, но она так лягнула меня в живот, что я кубарем (как давеча Серёжка) лечу под кровать. Оттуда возвещаю на весь дом, что не очень-то доволен подобным обращением с будущим Героем всей страны. Крупная слеза упала на пыльную половицу и застыла стеклянным шариком. Мама вошла с кухни.

 — Смотри, как она меня лупит, — сквозь рёв жалуюсь я. – У меня даже глаз выпал.

Мать вопросительно посмотрела на сестру. Люся, зевнув в учебник:

 — Уроки учить мешает.

 — Следая. Не лезь, — мама подвела итог инциденту и удалилась на кухню.

Жду отца – уж он-то заступится, наведёт в семье порядок. Но вместо отца заходят ребята.

 — Вон он, ваш командир – под кроватью хнычет, — сказала мама.

После такого представления вылезать совсем расхотелось. Ребята постояли немного у порога и ушли. Отец пришёл.

 — Плюнь и растери.

Разделся, лёг отдыхать перед сменой.

 — Антон, айда бороться.

Я тоже разделся и кинулся на отцовы ноги. Они сильные и очень хитрые. Всё время норовят скрутить меня в бараний рог. Долго я выпутывался, устал. Отец:

 — Тащи книгу – почитаем.

С Люськой мы сказки читаем, а с отцом толстенную книгу «Следопыт». Про индейцев, про войну. Вообщем, жутко интересно. Отец начинает бойко, потом запинается, делает паузы и умолкает. Книга падает ему на грудь. Он вздрагивает и начинает снова, с уже прочитанного. Так повторяется несколько раз. Наконец, он решительно откладывает книгу и говорит:

 — Давай поспим.

Ну, что ж спать, так спать. Но сначала…. Вот бы мне ружьё такое, как у Следопыта – чтоб само метко стреляло. Я б тогда…. А кто б узнал? Как ни суди – а без Филимона Купера и о Следопыте никто бы не узнал. Придётся браться за перо. Уж я-то напишу. Видит Бог…

Глаза начинают слипаться, но уснуть не удаётся. Мама позвала:

 — Антон, собирайся в баню.

Зимой баню топят редко: морозы – дров много надо. Поэтому используют любой случай, чтобы напроситься к соседям. А у нас телевизор – как пригласительный билет. В этот раз Нина Мамаева прибежала за сестрой.

 — С девчонками не пойду, — заявил я.

 — Я тебе не пойду, — мама грозит сначала пальцем, потом кулаком.

Приходится вылезать из тёплой постели.

Но и девчонки не в восторге от моего общества. Люся:

 — Да он уж большой, чтоб с нами ходить.

Мама:

 — Помоете, не сглазит.

Нина:

 — Помоем, конечно, помоем. Айда, Антон, на ручки.

Это она из-за телевизора такая ласковая. А может, я ей симпатичен? Она-то мне определённо нравится. Больше всех Люсиных подруг. Я когда вырасту, наверное, на ней и женюсь. Вот интересно, кто на Люське женится? Впрочем, пусть это будет хороший человек. Жалко её – сестра всё же. И не всегда она со мной дерётся, чаще защищает и книжки читает, когда попрошу. Размышляя об этом на полку, я плескался водой на девчонок. Сестра:

 — Чё сидишь, как барин — кто-то тебя мыть будет.

 — Смотрю, — неопределённо ответил я и тут же пожалел.

 — Смотришь? – Люся придвинулась ко мне. – Смотришь?

И хлесть мне мыльной мочалкой по лицу. Сразу глаза защипало. Я заревел. Нина вступилась:

 — Люська, ты что сдурела?

Она попыталась промыть мне глаза. Я не дался и получил ещё и подзатыльник. Не видел от кого, но, думаю, что от сестры. Потому что Нина отнесла меня в предбанник, где я и прохныкал, пока не пришла мама.

К Томшиным сын Володька приехал из армии с молодой женой. В первый же день молодка поскандалила со свекровью и ушла к соседям. Приютили её Власовы, у которых, говорили, старик в войну предателем был. Они были нелюдимы, их не любили. Володька метался от жены к матери, пытался примирить, потом, отчаявшись, запил.

 — Езжай туда, откуда приехал, — заявил ему родитель Пётр Петрович Томшин. – Ты мне больше не сын.

За дело взялся мой отец. Он привёл Володьку к нам домой, поил и потчевал, приговаривая:

 — Ты ешь, ешь, и тогда тебя никакая хмелюга не возьмёт. По себе знаю.

Беседовал с ним, беседовал. Про себя рассказывал. Была у него большая любовь с врачихой одной, когда после ранения на фронте в госпитале лежал.

 — Ну, казалось, ни минуты без неё прожить не смогу. Выписка тут подоспела. Как без неё ехать? И она на службе. Хотел остаться. Сама уговорила – мать повидай. Дома, веришь ты, как с поезда сошёл, забыл, как и не было её. Через полгода письмо прислала: «Что ж ты, сокол мой ясный….» А я, веришь ты, даже лица её вспомнить не могу.

 — Не любовь, это Петрович, приворот один. Любовь – это когда дети общие, хозяйство, и тебе другой женщины на дух не надо. Рви ты с ней, ломай своё прошлое, пока совсем голову не задурила. Ищи такую, чтоб мать уважала, такая для жизни нужна.

Судьба первого Володькиного брака была решена.

Однажды я увидел приезжую. Шла она мимо, худенькая, тонконогая, глаза большие, чёрные и затравленные. Со спины она была жалкая, но взглянешь на маленькое и упрямое личико и невольно думаешь, что есть в ней что-то колдовское. Походив по судам и Советам, вскоре она уехала ни с чем. А Володька завербовался на Север и отправился в те края, где деды его упокоились.

Среди ночи взлаяла собака. Пришли Николай и тётя Маруся Томшины. Он одет, она в пальто поверх ночной сорочки. Пётр Петрович опять гульбу устроил. Отец ушёл успокаивать. Томшин встретил его с топором в дворовой калитке.

 — Брось топорюгу, давай поговорим, — предложил отец.

Пётр Петрович с размаху всадил его в столбик:

 — Заходи, коль не боишься.

Отец не боялся. Томшин был лыс, курнос, маленького роста, невзрачного вида мужичок. Подвыпив, ревновал свою жену. И хоть повода она не давала, он обвинял её в отсутствии любви. А она, без преувеличения – красавица, каких поискать. Оба из раскулаченных семей, встретились на Севере. Только у Петра Петровича умерли родители и ему разрешили вернуться в мир обетованный. А Марусе ещё куковать, если б не поженились…

Кроме Николая у Томшиных были ещё два сына. Про Володьку я уже рассказывал, а Геннадий учился где-то. Коля – младшенький, ему с отцом не совладать.

Немного погодя ушли женщины – мать с тётей Марусей. Мы – Люся, Коля, я – сели играть в домино. Вечёрка затянулась. Зеваем во всю ивановскую, а от взрослых вестей нет. Лица у нас мрачные, на душе тревога.

 — Чего он там? – спросила сестра.

 — Из-за Володьки, — покривился Николай.

Николай – старшеклассник. Он старше Люси и пытается держаться солидно, но обстоятельства тому не способствуют.

 — Я не понимаю, — пожала плечами сестра. – Чего этим взрослым не хватает?

Николай виновато потупился. Наши-то родители свои скандалы к ним не носят.

Я вам так помаленечку, потихонечку – а куда спешить-то? – про всех соседей расскажу. У тех, что напротив – Лавровых, сын тоже из армии пришёл, Николай. Вообще-то, у хозяина дома фамилия Вильтрис, а имя Александр, но на улицы его Латышом зовут. Николай и его старший брат Иван прозываются Лавровы, как и их мать, баба Груша (Аграфёна Яковлевна), а отчества у них – Алесеичи. Вильтрис же в войну к ним попал, то ли беглый, то ли высланный, к армейской службе негодный – у него язва мокрая на ноге. Он мало пил, много шутил, поднимал гири для здоровья и научил кота прыгать через веник. Мы с ним ладили.

Николай подарил мне золотых птичек из погон – ни у кого таких не было. Он куражился несколько дней, как положено у дембелей, а потом его порезали ножом хулиганы. А может, бандиты. Разное говорили. Только Николай отмалчивался. Он и из больницы вышел забинтованный. Торопился, потому что старший брат Иван надумал жениться. Невеста была красавица, и имя подстать – Галя.

Из пожарной охраны взяли лошадей. Для форсу. Особенно заметен был вороной жеребец Буян. Зверь, не лошадь – говорили знатоки.

Николай дал мне задание:

 — Всех ребят собирай к магазину – покатаю.

Почему к магазину? А по нашей улице зимой не то, что лошади, пешеходу не пройти – так заносит.

Николай сначала возил гостей свадьбы чин-чинарём: Буян бежал красивой рысью. Все веселились и кричали прохожим:

 — У нас свадьба!

Нам, пацанам, тоже удалось прокатиться – с Бугра до самого вокзала и обратно. Потом наш возница крепко выпил за столом и опять взялся за вожжи. Желающих с ним кататься не нашлось. Тогда он кликнул пацанов: ну, не одному же дурь свою выказывать.

От кнута и Николаева посвиста Буян рванул в галоп. Разукрашенные сани понеслись. Дышать становилось всё труднее. Казалось, сердце выскочит из груди и помчится прочь, оставив тело в санях на произвол судьбы. От свиста ветра в ушах и звона колокольцев под дугой должны были лопнуть барабанные перепонки. Как мы прохожих не подавили – уму не постижимо.

На крутом вираже сани перевернулись, и мы полетели в снег. Я потерял шапку. А потом нашёл. На ней сидел Вовка Грицай и, держась, за плечо, громко стонал.

 — Что с твоей рукой? – спросил я.

 — Кажется, сломал.

Остальные хохотали. Кабы не сугроб – было б до веселья?

Про снежные горы, что причудливо громоздит зима метелями, думаю, стоит рассказать отдельно. Улица наша Лермонтова на Бугре предпоследняя. Дальше до самого леса тянется холмистое поле. Вот на нём-то, разгоняясь, и берут начало зимние метели, а потом, врываясь в посёлок, озорничают по дворам и крышам, перестраивает всё по своей прихоти. Сугробы, ими наметённые, плотными хребтами рассекали огороды, накрывали заборы, устраняя все границы. Если попадал на пути дом – и его заносило до самой крыши. Трудно было угадать, где пройдёт снежный вал в следующую метель, из чьего дома соорудит он берлогу. Для хозяев это было бедствие. А для ребятишек — отрада. Бегать можно напрямки, через чужие огороды: заборов-то не видно. И на санках кататься с отвесной кручи – не надо горку строить. И ходы можно в сугробах рыть – целый город под снегом.

Как-то вечером собрались девчонки погулять, и я за сестрой увязался. На улице светло, как днём. Звёзды блещут рядом с яркой луной, снег сияет, искрится, будто в солнечных лучах. Мороз бодрит и задорит – э-ге-гей, канальи! По сугробу плотному, как дорога, разбежишься – будто по воздуху летишь: под ногами верхушки деревьев.

Дом Ершовых занесло под самую крышу. Гребень сугроба припаялся к грибку ворот. Калитку даже и не открывают: прорубили сверху ступени снежные к дверям. Смешно. И страшно: вдруг однажды заметёт – и из дома не выберешься. До весны. Да доживёшь ли?

Витька Ершов ходов в сугробе понорыл, будто крот какой. Лабиринт – запутаешься. Если вверху светили, слава Богу, звёзды и луна, то лаз чернел кромешной тьмой. Вдруг из него донёсся звук, от которого похолодело внутри. Это мог быть тот самый страшный Бабайка, которым пугают старухи. А может…. Из лаза раздался грозный рык. Девчонки с визгом бросились врассыпную. А я…. Меня сбили с ног и чуть не затоптали в сугроб.

Очень близко, за моей спиной заскрипел снег под чьими-то ногами. Я в ужасе обернулся. Виктор Ершов!

 — Что, малыш, перетрухал? Вставай, мы сейчас бабьё попугаем.

Прекрасная мысль! Отличная мысль! Сейчас мы покажем этому трусливому племени, где раки зимуют. Я побежал вслед за Ёршиком, дико вопя и махая над головой руками – для пущей жути. Но куда мне за ним угнаться. Я сначала потерял его из виду, а когда нашёл, он уже вполне мирно беседовал с девчонками и приглашал в свой лабиринт. Все отказывались. Наконец Натка Журавлёва согласилась и полезла за Виктором в чёрную дыру. Долго их не было. Девчонки сказали – они там целуются. Вполне возможно: Ёршик многим нравился.

Теперь, я думаю, время рассказать, как прилипла ко мне эта дурацкая кличка.

Стоял у ворот с лопатой, думал: вырою свой лабиринт и буду девчонок пугать. Ребята мимо идут, с клюшками, на каток, в хоккей играть. Сашка Ломовцев что-то шепнул, и все остановились, глядя на меня.

 — Антончик, — спрашивает Ломан. – Тебе сколько лет?

Я молчал, подозревая подвох. Скажешь «семь» — начнут смеяться: почему не учишься, иль для дураков ещё школы не открыли? Скажешь «шесть», в ответ – и в кого ты такой умный в дурацкой-то семье?

 — Так и…

 — Шесть, — осторожно начал я и добавил. – Седьмой пошёл.

Ребята переглянулись и весело расхохотались.

 — Что я говорил! – ликовал Сашка. – Он и в прошлом году также отвечал.

И повернулся ко мне:

 — Шесть-седьмой иди домой.

Мальчишки, посмеиваясь, пошли дальше.

Поразительными иногда бывают человеческие симпатии. Ведь не позже, как вчера с этим самым Сашкой мы болтали душа в душу, и казался он мне самым лучшим другом. А теперь…. Ненавижу его до бессильной ярости. Чего бы не отдал, не сделал ради того только, чтобы увидеть Ломана униженным, растоптанным, чтобы насладиться за свою обиду. Теперь он мой враг. Ненавижу его и презираю.

 — Антошка, пойдём играть в хоккей, — это Славка Немкин позвал. Лява – авторитет на улице. Его многие боятся.

 — У меня клюшки нет.

 — Ерунда. На воротах постоишь.

На болоте от берега до камышей была расчищена площадка. Воротами служили четыре впаянные в лёд палки. Славка, как чёрт, носился на коньках. Один обыгрывал полкоманды. А я самоотверженно стоял у него на воротах, хотя толкали меня немилосердно, и шайбой несколько раз припечатали – будь здоров! Разок в свалке Славкин конёк чиркнул по моей переносице. Лява в последний момент бросил своё тело на лёд, чтобы не разрезать моё лицо на две половины. Я-то не пострадал, а вот Немкин встал со льда, морщась от боли. Поднял меня, поставил на ноги, отряхнул, подмигнул, и игра продолжилась.

И я стоял на воротах, готовый бороться, вгрызаться зубами, впиваться когтями, отстаивать себя и честь команды во имя победы, как хлеба насущного. Получать ушибы, шишки, травмы… Ура! Наша взяла!

Однажды игроков на площадке собралось так много, что мне и места не хватило. Стоял среди болельщиков. Вдруг раздался свист и следом крик:

 — Октябрьские!

Ватага ребят спускалась к берегу. Забыв про хоккей, размахивая клюшками, как дубинками, мы бросились навстречу врагам. Я не любил драться, но бежал вместе со всеми, хотя и в последних рядах.

С ходу бой завязать не удалось: не нашлось зачинщика. Покидавшись снежками, вступили в переговоры. Тема вечная: чьё болото, кто у кого снимает капканы, кто чьи морды трясёт. Посовещавшись меж собой, командиры решили не кропить снег вражеской кровью. Договорились в прятки поиграть команда на команду – одна прячется, другая ищет. Контрольное время – полдень (время в школу собираться). Проигравшие развозят победителей по домам на загорбке. Одно не учли наши атаманы – наша улица вот она, крайний дом на берегу стоит, а до Октябрьской шлёпать и шлёпать, да ещё в горку. Впрочем, участвовать никто не заставлял. Все побежали, и я побежал. Нам выпало прятаться.

Я отстал, конечно, скоро. Да и какой смысл бегать: играем-то в прятки. Приметил в камышах кучу ондатровую и притаился за ней. Над болотом крики носятся яростные и ликующие. Долго лежал, замёрз. Потом смотрю – Витька Ческидов в камыши залез. Нужду справляет.

 — Витёк, — спрашиваю. – Игра-то не закончилась?

 — Антоха! – удивился тот (а мне показалось, даже испугался). – Сиди, сиди, не вздумай вылезать. Наших, кажись, всех переловили. Сдаваться не будем, пока тебя не найдут. Так что сиди, не трепыхайся.

Слышу спор неподалёку.

 — Все.

 — Не все.

 — Малька нет.

 — Какого малька?

 — Антохой кличут.

 — Антоха! – понеслось над болотом. – Вылазь, домой пойдём.

 — Антоха сиди. Врут они: найти не могут.

И следом:

 — Шесть-седьмой не ходи домой. Позовём, когда надо.

Вот сволочи! Я бы вышел. На зло. Но уже Октябрьские кричат:

 — Морду набьём. Ноги оторвём. Вылазь, говорю.

 — Не боись, Антоха. Сами получат, — это уже Лява Немкин, его голос ни с кем не спутаешь.

И я сидел, дрожа от холода и недобрых предчувствий.

 — Всё! Время! – кричит Коля Томшин. – Выходи, Антон, мы победили. Выходи! Это я, Томшин. Ты меня узнаёшь?

Коля ладошки рупором сложил и кидал свои слова куда-то вдаль. А я выползаю из камышей в двух шагах от него:

 — Да здесь я, здесь.

Выползаю для форсу разведческого. Получилось. Наши меня хвалят. Качать кинулись. Но я эти приколы знаю: два раза подкинут, один раз поймают. И начал орать благим матом. Спас меня атаман Октябрьских – Лёха Стадник. Поймал на руки, не без умысла, конечно.

 — Молодец, заморыш.

Посадил на плечи. Кричит своим:

 — Долги платим, братва!

Довёз до самого дома. А потом мы вместе хохотали, глядя на то, как Октябрьские коротышки везли, шатаясь, на себе наших бугаёв.

 — Смотри, Лёха, как нам достаётся из-за твоего заморыша, — жаловались они. – Убить бы его надо.

 — Потом как-нибудь, — пообещал Стадник. – А сейчас смотрите, как весело!

Как-то Коля Томшин, увидав меня в огороде, предложил:

 — Зови парней, в войнушку поиграем.

Дома застал только Вовку Грицай. Вооружившись деревянными пистолетами, мы перелезли к Томшиным в огород. Николая нигде не было видно. И вдруг кучка снега зашевелилась, перепугав нас до полусмерти. Из неё выскочил Колька в белой накидке из простыней с автоматом, как настоящий ППШ, и застрочил губами:

 — Тра-та-та-та…

Раззадоренные пережитым страхом, мы дружно ответили ему из пистолетов:

 — Бах! Бах! Пых! Пых!

И бросились в атаку.

 — Окружай! – орал я. – Живьём возьмём! Хенде хох! Русиш швайн!

Колян кинулся на замёрзшую навозную кучу. Мы следом, но с трудом: для нас слишком круто.

 — А, чёрт! – ругался русский партизан. – Патроны кончились.

 — Ура! – ликовал я. – Хай Гитлер!

И Вовка вторил:

 — Сдавайся партизанин!

Коля выдрал из гнезда автомата диск, бросил не глядя, рванул с пояса запасной. Тяжёлый диск, выпиленный из цельного ствола берёзы, прилетел с кучи точно Вовке в лоб и сбил его с ног. Падал он красиво, но орал препротивно. Я думаю, настоящие немцы так не поступают. Хотя шишка на лбу соскочила – будь здоров. Играть расхотелось. Томшин растёр повреждённый лоб снегом и всё уговаривал Вовку не жаловаться. Зря распинался: мой друг не из тех, кто несёт обиды домой. А что ревел – так больно очень. Боль пройдёт, и он утихнет.

 — У меня ещё кое-чего есть, — похвастал Николай.

Забрались на крышу сарая. Из-под снопов камыша Коля извлёк пулемёт «максим». Только ствол и колёса деревянные, остальные все части металлические. И ручки, и щиток. Даже рукав какой-то, причудливо изогнутый, в нём лента с пустыми гильзами. Ну, совсем, как настоящий.

 — Тут кое-что от настоящего пулемёта, — пояснил Томшин. – С самолёта снял, на аэродромной свалке.

Вовка, чувствуя себя именинником, предложил:

 — Давай поиграем.

 — Давай.

Пулемёт сняли с крыши, установили в Петра Петровича плоскодонку, которую он на зиму притащил с болота.

 — Мы в тачанке, — пояснил ситуацию Николай. – Вы – лошадей погоняйте, а я – белых косить…

Мы с Вовком засвистели, загикали. Коля тряс пулемёт за ручки:

 — Ту-ту-ту-ту…

До темна бы играли — жаль в школу ребятам пора. Договорились завтра продолжить.

Но наутро Николай сам явился.

 — Ты пулемёт свистнул? – процедил сквозь зубы.

Я не брал и мог бы побожиться. Но предательская краснота полыхнула от уха до уха, губы задрожали, к языку, будто гирю подвесили. Ведь знал же, где спрятан, значит мог…

 — Не я, — пропищал, наконец, не самое умное.

 — Дознаюсь, — мрачно пообещал Томшин. – Пошли к твоему другу.

Вовка сидел на корточках в углу двора и на куске рельса крошил молотком пулемётный рукав.

 — Ты что, гад, делаешь? – Коля округлил глаза.

Вовка не готов был к ответу и сказал просто:

 — Я думал, это магний. Хотел бомбочку сделать…

И заревел, ожидая жестокой расправы.

 — Магний и есть. А бомбу я сейчас из твоей бестолковки сделаю. И ещё футбольный мяч.

Вовка попятился, размазывая сопли по щекам, взгляд его лихорадочно забегал по двору, ища пути отступления.

 — А я, а я, а я… скажу, что ты у нас простыни спёр. Ведь у нас же, у нас…

Суровость Томшина растаяла.

 — Ну, ладно. Отдавай, что осталось.

А мне:

 — Ну, и друзья ж у тебя…

Эх. Вовка, Вовка! Как ты мог? Ведь мы с тобой собирались удрать летом в Карибское море и достать золото с испанских галеонов, которыми там всё дно усеяно. Просто никто не догадался нырнуть, а может акул боятся. Ну, нам-то точно повезёт. Я уверен. Вот в тебе теперь нет. Ты и золото, нами найденное, покрасть можешь, и меня того… следы заметая. Вообщем, потерял я друга и будущего компаньона. Надо будет нового подыскать.

 — Люсь, почитай.

 — Отстань.

 — Ну, почитай.

 — В ухо хочешь?

В ухо я не хотел. Помолчал и снова.

 — Давай поиграем.

Сестре некогда со мной возиться: она уборкой занималась.

 — Погляди в окно, кто по улице идёт.

 — Вон тётя Настя Мамаева.

Люся, подметая:

 — Тётя Настя всех понастит, перенастит, вынастит.

 — Ты что, дура?

Сестра погрозила мне веником.

 — Гляди дальше.

Заметив нового прохожего, я сообщил:

 — Вон, Коля Лавров.

 — Дядя Коля всех поколет, переколет, выколет.

Эге. Вот так смешно получается. Занятная игра. Вижу очередного прохожего, кричу, ликуя:

 — Дядя Боря Калмыков!

И хором с сестрой:

 — Дядя Боря всех поборет, переборит, выборет.

Мороз разрисовал причудливыми узорами окно. Легко угадывались белоснежные пляжи и лучезарное небо, кокосовые пальмы на ветру и фантастические бабочки, драгоценными камнями рассыпанные по огромным тропическим цветкам. Тонкий и пьянящий аромат экзотических фруктов чудился мне за прохладной свежестью стекла. Я ковырял ногтём ледяные узоры и думал о сестре. Перебирал в памяти всё, что было известно мне о ней, и понимал, что мало её знаю. Нет, я её совсем не знаю. Она гораздо лучше и умней. И потом, она такая смелая у нас. Может, её пригласить за сокровищами? Вот родители удивятся, когда мы явимся домой с мешками золота и жемчугов. Стоит подумать.

Пошли с отцом в библиотеку. Во взрослую, конечно.

Кружился лёгкий снег. Было тепло и тихо.

Стоял маленький домик без палисадника. «Как можно без забора? — подумал я. – Каждый возьмёт да и заглянет» Подумал и залез на завалинку. Залез и заглянул. Очень близко у окна увидел на столе старческую руку. Испугался и отпрянул. Побежал за отцом.

Думал: «Как много на земле людей. Больших и малых, старых и молодых, злых и добрых. Им и дела нет, что живёт на свете такой мальчик Антоша Агапов и никому зла не желает. Почему бы его не полюбить? Так нет. Все стараются его обидеть, унизить. Только лишь потому, что они сильнее».

В библиотеке, я знал, на книжных полках жили, сражались, погибали и никогда не умирали разные герои. Они плыли на кораблях, скакали на конях, летели на самолётах. Они стреляли и дрались. А что они ели! Господи! Только представьте себе. Они лакомились ананасами и экзотическими островными фруктами, а также морскими моллюсками с нежными раковинами и устрицами, большими и маленькими, зелёными, голубыми, золотистыми, кремовыми, перламутровыми, серебристыми, жареными, варёными, тушёными с овощами, с сыром, запеченными в тесте.

Я кинулся на книжные полки, как на вражеские бастионы.

 — Не унести, — сказал отец, увидев мой выбор.

Удивился, расставляя книги на свои места:

 — Это тебе зачем?

То был «Капитал» Карла Маркса.

 — Я думал, прочитаем и богатыми станем.

 — Книги, — внушал отец, — самое долговечное, что есть на свете. Писателя уже давно нет, а его все помнят и любят. И героев его тоже. Я много чего повидал в жизни: рассказать – целый роман получится. Давай расти, учись, напишешь про меня книгу. Я умру, а люди будут знать – жил такой.

Мне стало жаль отца, жаль себя сиротой. Захлюпал носом:

 — Ты не умирай, не умирай… Ладно?

 — Дуралей, — отец прижал мою голову к боку. – Все мы когда-нибудь умрём.

Было тепло и тихо. Кружился и падал лёгкий снег.

Дома не сиделось. У соседа Латыша кот через веник прыгает. Вот и я решил подзаняться нашим рыжим Васькой. Только мне фокусы разные ни к чему. Мне нужен надёжный друг в далёких походах и опасных приключениях. А Васька наш, известно, ни одной собаки в округе не боялся. Такой смельчак меня вполне устраивал.

Я вышел за ворота:

 — Кис-кис-кис…

Васька подбежал, хвост трубой, потёрся о валенок. Впечатления бывалого моряка он явно не производил. Я дальше отошёл:

 — Кис-кис-кис…

Ни в какую. Будто черта невидимая пролегла. Васька сделает два шажка вперёд и остановится. Потом крутиться начинает, будто на цепи. А потом и вовсе домой убежал.

Но и я не лыком шит: решил обмануть кошачью натуру. Это он пока дом видит, туда и стремится. Отловил кота и унёс за околицу. Теперь попробуй! Что Вы думаете? Припустил мой Васька со всех ног прочь, будто знает, где его дом, и там у него молоко на плите убежало. Вот тебе и друг-защитничек. Запустил ему вслед снежком и решил больше не связываться.

Огляделся. Сеновал подзамело изрядно. И всё-таки ему повезло: сугроб мимо прошёл. Что прихватил, так это свалку. Ну, свалка не свалка, а яма такая большая за околицей. В ней глину берут для строительных нужд и следом засыпают всяким мусором.

Пошёл проверить, как сугроб с ней расправился. Ух, ты! Нашёл дыру в снегу, узкую, как воронка, как раз такая, чтоб человек упал туда, а вылезти не смог. Вот если б я её вовремя не заметил, так и поминай Антошу Агапова – замёрз и до весны б не нашли. Дна не видно – чернота. Страшно стало – а вдруг там кто прячется, сейчас как выскочит…. Надо бы ребят позвать, да никого на улице нет. Побрёл домой со своей тайной.

Ночью была метель. Когда наутро мы пришли туда с Серёгой Ческидовым и Юркой Куровским, никакой дыры не было. То ли забило её снегом подзавязку, то ли сверху настом затянуло.

 — Была, братцы, ей богу, была, — чуть не плакал я.

Ческидов, как самый старший в компании и рассудительный, прикидывал по ориентирам.

 — Так, вот сеновал, вон дома… Дыра должна быть здесь.

Лишь только он утвердился в этом выводе, как мгновенно пропал из глаз. Стоял только что, и вдруг не стало. Чуя недоброе, мы с Юрком стали осторожно подходить к тому месту. Дыра нахально распахнула чёрную пасть в белом снегу. Проглотила одного и поджидала следующего дурочка-смельчака.

 — Серый, ты живой?

 — Жив пока, — голос донеся из такого глухого далека, что мы ещё больше перетрусили.

 — Бежим, папка дома, он поможет, — предложил я.

 — Ты беги, зови, — рассудил Юрок. – Я здесь постерегу: мало ли чего…

Я рванул со всех ног. Но у крайнего дома меня остановил дед Вити Ёршика:

 — Куда бежишь, пострел?

 — Там такое… — и я всё, торопясь, рассказал деду.

Он снял с крыши сарая рыбацкий шест:

 — Показывай.

Осторожно опустив шест в дыру, упёр, навалившись плечом.

 — Эй, там, вылазь потихоньку...

Скоро в дыре показалась Серёгина голова, запорошенная снегом.

 — Дальше не могу, — застрял он в горловине, поворочался и со вздохом, — и назад тоже.

Дед Ершов сгрёб Чесяна за шиворот и, как пробку из бутылки, вытащил рывком из дыры.

 — Шапка там осталась, — радовался спасённый. – Весной поищем. А не найдём – не жалко: всё равно старая.

Попала на глаза нужная доска. Я такую давно желал. Размышлял: стащить или спросить. Украсть – совесть замучает. Спросить – а вдруг отец откажет, тогда уж точно не украдёшь: заметит. Долго мучился.

 — Эту? Зачем? На автомат? Бери.

Поспешил к Томшину:

 — Нарисуй автомат. Чтоб как у тебя, с круглым диском. Только для моего роста.

Коля прикинул что-то, заставил руки согнуть, вытянуть, измерил и нарисовал.

 — Как раз под твой рост.

Выпросил у отца ножовку и принялся за дело. Попилил, устал. Принялся размышлять. Если в день пилить постольку, то, наверное, к лету закончу.

С этим автоматом у меня были связаны определённые планы. Ведь я на полном серьёзе мечтал удрать из дома, как только наступит тепло и растает снег. Я представлял себя стоящим на носу пиратского корабля с автоматом в руках. Пусть не настоящим, но кто издали-то разберёт. Не разберут, а напугаются и отдадут всё, что потребую. Пиратом, пожалуй, быть гораздо выгодней, чем ныряльщиком за сокровищами. Там, того гляди, акула цапнет. Ей ведь по фигу, автомат у меня или удочка какая-нибудь. Сожрёт и не подавится.

Куровскому похвастался:

 — Летом у меня будет автомат. Самый лучший, как настоящий, не отличишь.

 — Да ну? — не поверил Юрок.

Я показал. Он всем рассказал, и ребята на улице посмеялись. Я думал, завидовать будут. Тем не менее, затею не оставил. Пилил и пилил. Каждый день понемножку.

Уже солнце стало припекать. Захрустели сосульки под ногами. Скособочились снеговые горки. Сугроб закряхтел, осел, потемнел и заструился ручьями. А я всё пилил, пилил…

Однажды Витька Ческидов шёл мимо. Не утерпел.

 — Ну-ка, дай сюда.

Попыхтел полчаса и подаёт задуманное оружие.

 — Получай.

Прикинул к плечу. Хоть и диска нет, а всё равно видно – коротковат. То ли Томшин ошибся в расчётах, то ли я так вырос этой весной.

Зима, хоккей, школа сдружили ребят. Друг без друга дня прожить не могут. Наступили весенние каникулы, а с ней распутица, слякоть, грязь не проходимая. Ни на улице места поиграть не найти, ни в гости сходить – мамаши бранятся.

Заметил Коля Томшин — распалась Лермонтовская ватага. Раньше все к нему прибивались. А теперь те, кто повыше живут, вокруг Сашки Лахтина отираются. Себя Бугорскими называют, нас, нижеживущих – Болотнинскими. Задаваться начали. Своя, говорят, у нас компания, а с вами и водиться не желаем. Ещё говорят: мы, может, с Октябрьскими мир заключим. Они, мол, парни что надо.

Коля Томшин отлупить хотел Лахтина, и покончить с расколом, да тот от единоборства уклонился, а предложил биться толпа на толпу. И желающих оказалось много. Пришлось нашему атаману согласиться с разделом власти и предстоящей войной.

Поляна за околицей только начала подсыхать. Сияло солнце, паром исходила земля. И совсем не хотелось драться.

 — Давайте в «Ворованное знамя» играть.

Две команды в сборе и делиться не надо. Отметили «границу», выставили «знамёна». И пошла потеха! Задача игры – своё знамя сберечь, у врага украсть, и чтоб не забашили.

Бугорские победили, но Лахтину не повезло. Его загнали в грязь на чужой земле. Он не хотел сдаваться и начерпал воды в сапоги. А потом, поскользнувшись, и сам упал в лужу. Ушёл домой сушиться, а веселье продолжалось.

Играли в «чехарду». Теперь чаще везло нам. Мы катались на Бугорских, а они падали, не дотянув до контрольной черты. Им явно не хватало Лахтина.

Потом вбивали «барину» кол. Здесь на команды делиться не надо. Иг



© Сантехлит, 2008

Опубликовано 03.12.2008. Просмотров: 730.


назад наверх


   назад наверх

  Тематические ссылки
© 2005-2012 Мир Вашего Творчества