творческий портал




Авторы >> Сантехлит


День Флота
(из цикла «Рассказ»)

 — Ваше благородие госпожа Бутылка

Часто ты пленяла нас и любила пылко

Но бывали тяжки похмелья твои

Не везёт мне в пьянке – повезёт в любви.

Как-то сложилось, что все летние праздники встречал на границе – судьба, что ль такая? А тут улыбнулась – идём в базу в канун Дня военно-морского флота. Мичман Беспалов уж не тот салажонок, как два года назад. Орлом стоит на мостике, смотрит в даль дымчатую с романтичной поволокою. Узрев в ТЗК жену на пирсе среди встречающих, ворчал:

 — Пришла, дура. Думает, домой пойду. Да хрена с два – обеспечивать останусь.

А мы бреемся, гладимся – суетимся. Ладно, границу отстояли – праздник на носу. После построения заслали гонца за спиртным. Откуда, спросите, деньги? Так ведь у меня со всеми накрутками почти 25 р. в месяц выходит. У остальных поменьше, но и не солдатская же норма – 3 рубля 80 копеек. Так что….

Кстати, экипаж обновился. Позвольте представить.

Мыняйлу вы уже знаете. Второй годок – комендор Витя Иванов. История его кульбита со «Шмеля» на Ханку трагикомична. В бригаде бытовала традиция – что-то от Новгородского вече – давать публичную оценку командирам. Сам был свидетелем в бытность на ремонте. Сидим в клубе, разглядываем фильм. Входит мичман и от порога:

 — Заступающие в наряд выходи на построение.

Никакого движения. Сундук на сцену, руками машет:

 — Прекратите фильм! Новый наряд, выходи строиться!

Тут кто-то из толпы:

 — Мичману Краснопееву….

Полторы сотни глоток единым рыком:

 — Хрен в задницу!

 — Осудим.

Все встали, указали перстами на субъект общего недовольства и прогудели:

 — У-у-у, сука!

Мичмана будто волной смыло из клуба. Следом Гранин заглянул, и реакция толпы:

 — Мичману Гранину….

Полторы сотни глоток единым порывом:

 — У-рра-а…!

Ну, любит народ человека. А командиры-то как гордились. Офицерам тоже доставалось. И слава, и осуждение. Витя Иванов рассказывал.

С границы «Шмели» пришли – общее построение. В сторонке летёхи кучкуются, новенькие как юбилейные монеты — только-только из училищ. Комбриг их представил и назначения зачитал. Вернулись на корабли.

Командир (капитан третьего ранга Слайковский):

 — Боцман, бери людей, дуй за краской.

Перед возвращением в базу дали залп из БМ-ки и сожгли на корме палубу.

Боцман (старшина третьего года службы):

 — А что комбриг сказал? Три дня отдыха.

 — Через три дня краску со склада растащат кто пошустрей.

 — Да будто бы.

 — Чего я тебя уговариваю? Приказ получил? Шилом исполнить.

 — Командир, в бою будешь командовать или в походе — в базе я хозяин на посудине.

 — Кто? Кто? Кто?

 — На пузырь? Сходи домой, отметься и возвращайся после отбоя – ни одного моряка на посудине не будет. Даже коммунисты твои хвалёные в самоволку дёрнут. Потому, что так велю я.

 — Посадить тебя, боцман, или в рыло дать?

Задумался Слайковский. Молодой летёха влез:

 — Старшина, вы как с командиром разговариваете?

Боцман только бровью повёл:

 — А тебя, сынок трёпаный, командир уйдёт, вообще голодом уморю.

 — Он может, — сжевал улыбку каптри.

Не верилось, что на «Шмелях» бытовали такие отношения. С сундуками и мы зубатились, но на офицеров язык не поворачивался. Впрочем, всё от человека зависит и обстоятельств.

Зимой это случилось. Стоял матрос Иванов на тумбочке в казарме пограничного отряда. Народ ко сну отходил, свет пригасили. Тут родной командир явился. Витёк, не подумавши:

 — Капитану третьего ранга Слайковскому….

Из спального помещения хор Пятницкого:

 — Хрен в задницу…!

Когда привезли молодёжь из Анапы, Слайковский разменял незадачливого комендора.

Кок Толик Снегирёв тоже из бригады. Служил, правда, второй год, но первый – у шакалов. Сломать его там не сломали, но взъерошили душу изрядно: готов был царапаться с кем угодно и по любому поводу. Постепенно отходил в нашем санатории и являл народу хорошую русскую душу – отважную и бескорыстную.

Боцманёнок Юра Правдин. Если в двух словах, то пофигист конченный. Довёл однажды, и замахнулся его треснуть. Он лишь веки смежил – никакой реакции. Мне и бить расхотелось – живи уродом.

Рогаль (радист) Игорёк Найдин, второгодник. Неплохой парень, но мягковат для моряка. Шакалы бы его затюкали, да и на «Шмелях»…. Здесь ему самое место. Специалист хороший, и человек бесконфликтный.

О Петьке Старовойтове я уже упоминал. Он из Паранайска, что на Сахалине. Папа Старовойтов – начальник тамошних судоремонтных мастерских. Ему из Японии презенты слали ко дню рождения. Петька хвастал: каждый год по три смены в Артеке загорал. Хотя зря он это – тут же «сынком» окрестили.

Вот такая компашка, скинувшись, решила отметить профессиональный праздник военных моряков. За завтраком по стакану вина на грудь, как в старину бывало. Потом форма № 2 и построение на юте. По громкой связи флотской части звучит:

 — На катерах ррравняйсь! На флаг и флаги расцвечивания смирно! Флаг и флаги расцвечивания поднять!

Потекли к канарей-блоку вымпелы всех государств, преображая катера в праздничном убранстве. На ютах замерли шеренги моряков в белых галанках и бескозырках, чёрных брюках и блестящих корочках. В сердца стучат громовые раскаты государственного гимна. Незабываемые, волнующие мгновения!

Потом общее построение на берегу. Мы пристроились в хвосте флотской шеренги и скучали от бесконечного списка наград и поощряемых. За что награждать-то?

Наконец, командира части сменил бородатый Нептун с шайкой. Шайка это не таз для воды, это банда морских безобразищ. Черти скакали и прыгали, вертя хвостами, пинками подгоняли бочку без дна и крышки из-под солидола. На медовом боку надпись чёрной краской – «Чистилище». Вокруг морского царя вились две русалки – девы с распущенными волосами, в купальниках под драными рыбацкими сетями. Рожицы изрядно измалёваны, но узнать можно и Марину Пехоту, и ещё одну фигуристую особу – жену флотского мичмана. Конечно, всё внимание им. И мы прослушали приказ Морского Владыки, и не заметили, как, шмыгнув строем, чертяки схватили моряка, выволокли из шеренги и с разбега сунули головой в «Чистилище». Представляете – белая галанка, черные брюки и…. солидол? То был Витя Косяк. Личность для маленькой части настолько одиозная, что невозможно обойти вниманием. Поэтому — простите – небольшое лирическое отступление….

Косяк был весенником, на полгода моложе меня. Появился в части и сразу решил самоутвердиться:

 — Боксёры есть? Выходи.

Годок и боксёр, бурят Цыремпилов поставил хохла на соответствующее место.

Потом моё первое дежурство по рейду. Два вахтенных: наш – Иван Оленчук и флотский Косяк, затеяли войнушку. Бегают по катерам – бух! бух! – стреляют. Ваня с пустой ракетницей, Косяк с заряженным карабином. Для острастки даже затвор передёрнул. Я что флотскому скажу? На Оленчука наехал:

 — Кончай баловаться.

Никакой реакции: не я ему авторитет.

Пошёл к боцману жаловаться. Теслик:

 — Иван, сниму с наряда, а вечером опять заступишь.

Подействовало – угомонились. Зашли к нам в ходовую. Косяк коробку магазина отстегнул, покатились по столу патроны. Ваня кинулся собирать:

 — Ой, патрончики!

Косяк нажал спусковой крючок. Оставшийся в карабине патрон бабахнул. Пороховыми газами Оленчуку по глазам. Ваня закрыл лицо ладонями и вприпрыжку из ходовой. На выстрел боцман прискакал:

 — Как, как это получилось?

Косяк косится на карабин, боится в руки брать:

 — Н-не знаю. Бахнул….

 — А ты чего? – боцман теребит меня за плечо и, проследив мой взгляд. – О, чёрт!

Маленькое круглое отверстие чуть выше стола чернело в переборке. За ней – радиорубка, излюбленное место для письмописцев.

 — О, чёрт! – боцман из рубки, я следом. Бежим, будто в пятнашки играем, а в мыслях одно – сколько дадут?

Перевели дух у закрытой на амбарный замок двери радиорубки. Ладно, пока без жертв. Но ещё не обошлось. В радиорубке аппаратуры понатыкано – мухе негде сесть, а тут стальная пуля. Каких она бед натворила? Оленчук уже проморгался, бежит с ключом. Ручонки тоже ходуном ходят – с замком справиться не могут.

Пуля прошла в миллиметре от индикатора, тюкнулась в противоположную переборку, обессиленная и сплющенная, лежала в кресле радиста. Оленчук цапнул её в горсть.

 — Шнурок продень и таскай на шее – посоветовал боцман. – Будешь помнить о Русском острове.

Ваня выкинул трофей за борт – к чёрту такие воспоминания!

Косяк плетётся, карабин на плече:

 — Блин! Мне же за патрон не отчитаться. Антоха, сходи к Цыремпиле, попроси: у него есть.

Нашёл боцмана бурята, объяснил ситуацию. Тот – будто в порядке вещей — достаёт из кармана робы заряженный патрон калибра 7,62 со словами:

 — Передай Косяку – после отбоя два раунда по пять минут.

 — Всё, он меня убъёт, — незадачливый вахтёр и патрону был не рад.

Зимой мы познакомились с девушками. Вернее, он познакомился, а потом для меня пригласили подружку. Ну, ничуть не увлекла. Да и обстановка….

Косяк:

 — Сейчас отдежурим, оружие сдадим и в самоход до девочек.

 — Валяй, — говорю. – А мне не в чем.

Действительно, на мне синяя роба и штормовое платье – куда в таком наряде? Так и дружили, в беседке над береговым обрывом. Девчонки время коротали перед танцами в ДК офицеров. Однажды пришли весёленькие и нам вина прихватили – две бутылки по 0,7. Выпили. Всем захорошело. Девчонки в гости зовут. Косяк непротив, а я на своём.

 — Оставляй карабин, — говорю.

Хохол упрямый:

 — С ним надёжней.

И ушёл. Дальше было так. Притопали втроём к двухэтажному деревянному строению. Девчонки говорят:

 — Все удобства на дворе, так что….

Они вошли, Косяк задержался. А когда сунулся в подъезд, понял, что не помнит номер квартиры. Обошёл оба этажа – все двери заперты. Вышел под звёздное небо на окна взглянуть – не светит ли какое? Светит. Вернулся в подъезд, прикинул дверь, только кулаком нацелился стучать, она сама открывается. На пороге парочка: он одетый, она в неглиже – расстаться не могут. Поблазнилось что-то Косяку, да и во хмелю он был, чтоб разумно рассуждать. Рвёт карабин с плеча:

 — Хенде хох!

Мужик руки вздёрнул, а женщина с писком за дверью растворилась. Потопали. Мужик впереди – руки над головой, Косяк сзади – карабин в руках. Кого взял? За что? Куда ведёт? Одно помнил – граница рядом, и надо быть на чеку.

Отконвоировал безропотного мужика в беседку свиданий, меня свистнул. Поднимаюсь на утёс, а уж женщина, одевшись, бежит выручать возлюбленного.

 — У меня он был, товарищи матросы. Отпустите….

 — Дура…, — мужик сквозь зубы.

Она:

 — Эдик, как ты можешь?!

И в слёзы.

Косяк:

 — Вызывай погранцов.

Я:

 — Щас, только юбку поглажу. Тащи его в свою дежурку.

Косяк:

 — Ваши документы, гражданин.

 — Нету. А что я натворил?

 — Пройдёмте.

Они ушли из беседки, мы остались. Женщина плакала, я ею любовался. Ей под тридцать, но никакого сравнения с дебёлыми тёлками, час назад угощавшими нас здесь вином. Она миниатюрна, изящна и несчастна…. Что ещё требуется, чтоб понравиться мужчине?

 — Любовник? – спросил, чтоб не молчать.

 — Вам какое дело?

Сейчас она уйдёт, осушит щёчки и уйдёт. Оскорбленная, униженная, но прекрасная в своей беззащитности женщина.

 — Почему так в жизни бывает? Он вас предал, оскорбил, оттолкнул…. За что вы его любите?

 — Вам что за дело?

 — Хочу понять, почему выбирают подлецов? Слаще говорят? Больше обещают? Полюбите меня, и, клянусь, никогда вас не предам.

 — А сколько лет вам, человек с ружьём?

 — Вполне женитьбоспособный возраст.

 — Какой, какой? – она хихикнула, забыв свои горести. Тронула ладонью мою щёку. – А ты ничего…. Но на сегодня приключений хватит.

Побрела прочь, красиво ставя ноги на высоких каблуках. Сдёрнула платок, и роскошные волосы рассыпались по плечам. Снег падал на них, на её следы, улицу, на весь огромный мир, в котором затерялось где-то моё счастье.

На третьем году службы Косяк залетел – попался на воровстве. Мы не были с ним настолько близки, чтобы знать всю подноготную истории. Может, это у него случайно вышло, может, крал всё время, да попался случайно. Как знать? Его исключили из комсомола. Годки лишили его привилегий старослужащего, заставили мыть посуду и пол в команде. Травили на него молодёжь. Чурок. Такой был случай.

Косяк в умывалке потеснил от крана новобранца. Увидел кто-то из годков.

 — Таджинов, ты это, чего уступаешь? Ну-ка вдарь! Вдарь, говорю, а то я тебе….

Матрос Таджинов, кулаки перед узкими глазами, и на Косяка. Витёк двинул чуркмену в подбородок – тот с копыт. Годки не унимаются.

 — Ну, ничего, ничего – сразу не получилось – давай ещё раз. Эй, Рамкулов, помоги земляку.

Вот уже два урюка наседают на Косячка. Витёк полотенце на плечо – бац! бац! Один летит в кабинку на очко, другой в коридор. Тому, кто в коридор кувыркнулся, годок снимает топор с пожарного щита:

 — Мочи, братан!

А у «братана» кровь из носа и челюсть набок. Он с топором на годка. Тот в бега. Промчался новобранец с Крыши Мира по команде с оружием своих предков, и опустело в ней – кто за дверь, кто под кровать. Только Косяк с полотенцем на плече прошествовал к своей тумбочке, и взглядом не удостоив Али-Потрошителя. Нет боцмана Цыремпилова, некому сравниться с Косяком в мордобое. Вот и отомстили годки, сунув в мазутную бочку…. Слабаки.

Нептун с братвой, покуражившись над моряками, объявил о начале соревнований. Наш новый замполит старший лейтенант Переверзев заявился везде, и в начале была гонка на яликах. Мы вернулись на катера, чтобы принять надлежащий вид, то есть переодеться. Снегирь водкой угощает. Мы приняли на грудь в честь праздника. А не следовало бы, тем более перед гонкой. В ялике вёсла не параллельны: одно ближе к носу, другое, соответственно, к корме. И ещё руль на транцевой доске. К нему мы Захарку посадили, как самого лёгкого. Экипаж хотели составить из дембелей, но Лёха Шлыков на границе, и третьим был Витя Иванов. Он здоровяк, ему место за кормовым веслом, а он на баковый усёлся – как гребанёт-гребанёт – у меня сил не хватает посудину по курсу гнать. Из оголовка вышли – я сдох, и ялик на месте закрутился.

Витёк:

 — Ну, ты, Антоха, что?

 — Что? Что? Ты сядь сюда и попробуй….

 — Давай.

Мы встали меняться местами и перевернули лодку. Ялику что – он пробковый. И вёсла деревянные. А уключины утопили. Вот флотский сундук ругался. Захарка смехом зашёлся, плавает и гогочет, того и гляди, пузыри пустит. На берег выбрались, замполит к нему:

 — Старший матрос, идите на катер – вы пьяны.

 — Кто пьяный?

Я Захарку под руку:

 — Иди-иди, Санёк. За версту видно, что ты …. Не зарубайся.

Братва пограничная, отчаянно болевшая за нас, теперь беспощадно освистывала. Отправляясь в гонку, мы оставили их гораздо трезвее. Развезло или добавили? Однако, рано расслабляться – нам ещё в волейбол играть и канат перетягивать. Волейбол к нам пришёл с новым замполитом – мастером его был иль кандидатом…. Когда в базе стояли, приказом загонял на площадку. Это сначала, а потом увлеклись. Даже мне место на площадке нашлось, хотя роста я совсем не волейбольного. Распасующим под сеткой стало моё амплуа. Как в футболе – Антоха, дай пас! На! Мочи! И Переверзев мочил, высоко взлетая над сеткой. Среди флотских не было игрока такого класса. И у нас была надежда выиграть приз – жареного поросёнка. Только вот не перебрали ли ребята в честь праздника? Ну, ясный перец, перебрали – ни мяч принять, ни пас дать – никакой игры. Зрители – гражданских много набежало – потешаются над нами. А и нам весело – праздник же! Замполит зубы стиснул:

 — Играй только на меня.

И атакует со второй линии. Свисток. Мяч не засчитан. Судил сам командир части капитан-лейтенант Михайлов. В толпе болельщиков горячился Герасименко. Он в гражданке и пьяней вина.

 — Судью на мыло! Михайлова на рею!

Каплей шутки не понял:

 — Уймитесь, мичман, или я вас удалю из части.

 — А где ты мичмана увидел?

Михайлов Переверзеву:

 — Уймите ваших болельщиков, иначе я сниму команду с соревнований.

Замполит с площадки выскочил и толкнул командира ПСКа-68 в грудь.

 — Иди, проспись.

Герасименко сел в пыль и возмутился:

 — Ты это что, сынок, ручонки распускаешь?

Переверзев вернулся на площадку и перекинулся взглядами с Михайловым. Когда Николай Николаевич ринулся на площадку за сатисфакцией, по команде каплея два дюжих моряка завернули ему руки за спину. Он хрипел, едва не касаясь носом колен, матерился, но двигался в определённом направлении. Через пару-тройку минут ворота флотской части закрылись за мичманом Герасименко.

Игра продолжилась, но….

На балкон соседствующей с забором части двухэтажки вышел Николай Николаевич Герасименко, с ружьём. Это был его дом, его квартира, его балкон и даже его ружьё, заряженное, наверное, его патронами.

 — Эй, старлей, будь ласка, отойди в сторонку, чтобы я других не зацепил.

Визг и паника среди гражданских лиц. Отдать надо должное – моряки мужественно сдержали угрозу.

 — Играем, играем, — уговаривал судья. – Он не посмеет.

 — Эй, Михайлов, — вещал с балкона Герасименко, — второй патрон для тебя.

Мы играли, поглядывая на соседний дом. Вот рядом с командиром ПСКа-68 появился второй наш мичман – Мазурин. Ружьё пропало с глаз. Сундуки обнялись.

 — Эй, Михайлов, заходи, выпьем. А этого салабона гони с площадки: всё равно проиграет.

Балкон опустел. В волейбол мы проиграли. Канат не перетянули. Впрочем, в этой интеллектуальной забаве моряков я не участвовал. Притопали с волейбола и увидели картину достойную пера Рембрандта – дежурный по рейду, сидя на сходне, травит в воду лишнюю пищу.

 — Чего-то съел, — предположил Витя Иванов.

Но глазки выдали боцманёнка с 68-го – нет, чего-то выпил.

Переверзев сорвал с него повязку:

 — Где вахтенный? Кто обеспечивает?

Натянул повязку на мою руку:

 — Разобраться, доложить.

Вахтенный матрос спал, уставший, на спардеке. Обеспечивал Мазурин, ныне выполнявший особую миссию по умиротворению мичмана Герасименко. Так что….

 — Заступайте в наряд, — приказал замполит. – Поставьте вахтенного.

В наряд заступил, а вахтенного…. День Флота, люди настроились. После всех соревнований танцы. Девчонок понабежало! Из ДК ВИА притащился. Ну, праздник — чего говорить? Сижу на трапе один с двумя повязками, а на плацу у флотских музыка…. Отсюда слышу, как шуршат девичьи платья…. Через пространство вижу, как извиваются грациозные фигурки в потных ладонях моряков…. Эхма!

Гераська плетётся. Где Мазурин? Должно, пал жертвой змия зелёного, разоружая приятеля.

 — Бдишь, салабон?

Вот такие наши отношения с мичманом Герасименко.

Нырнул в свою каюту, вынырнул с реактивными ракетами. Сигнальными, конечно. Вечерело. Салют будет, и сундук готовился. Сел неподалёку, косится:

 — Тебе не дам, и не проси. Романов, подь сюды. На. За шнур дёрнешь — полетит. Да в харю не направь. Стой, на ещё. А тебе не дам….

Матрос Романов молоденький кок с 68-го, прибежал с танцев чаёк поставить.

Переверзев идёт по оголовку.

Герасименко столкнул меня с трапа:

 — Ещё один салабон. Иди, приветствуй.

Замполит:

 — О вашем недостойном поведении будет доложено комбригу. Сделаю всё, чтобы вас списали по служебному несоответствию.

Герасименко:

 — Эк, куда хватил! Лямку на штанах не порвёшь?

 — Вы как разговариваете со старшим по званию? Как стоите перед офицером. Смирно!

 — А я не на службе.

 — Так нечего делать на катерах в таком виде. Марш отсюда! Вахта, удалите посторонних.

А у меня настроя нет, с пьяным сундуком артачиться. Однако, придвинулся к месту событий.

 — Кто посторонний? Кто посторонний? Мичман Герасименко стал посторонним? Да ты, салабон, с мамкой в баню ходил, когда я штурвал в руки взял.

 — Вахта! – брызжет слюной замполит. – Вон его!

Подхожу ближе:

 — Николай Николаевич, не пора ли баиньки?

 — Руки прочь, салабон!

В этот миг с берега дали залп осветительных ракет. Фейерверк! Раздались крики «Ура!», свисты ребят, визги девчат. Празднику завершение. У нас тоже. Романов, поварёшка необученный, пустил реактивную ракету в наши вымпелы расцвечивания. Вспыхнули заморские флаги. Я на катер – снимать, тушить. Дал пинка коку и отобрал оставшиеся ракеты. Вернулся на бак. С берега палят и палят ракетами – всё небо в красках. А на пирсе вцепились друг другу в глотки наши командиры. Хрипят, матерятся. Ну, ясное дело – ненавидят друг друга. Думаю, придушат один другого, или в воду шмякнутся оба, много ли потеряет Родина-мать?

 — Ко мне вахта! – орёт замполит.

Щас! Меня только не хватало в вашей нанайской борьбе. Сел на сходню, расшнуровал ботинок, верчу ступню в руках.

 — Ногу подвернул, товарищ старший лейтенант, ходить не можу.

От хохлов нахватался словам и хитрости.

 — Ссышь? Ссышь? – ликует Герасименко и теснит Переверзева к кромке пирса.

В какой-то момент старлей оставил горло противника, замахал руками, сохраняя равновесие над водой. На том и расстались. Герасименко поднялся на катер в свою каюту. Замполит учесал на берег.

Фейерверк закончился. Экипажи вернулись с праздника. Следом два погранца с автоматами: мичмана Герасименко просят пройти на берег. Сундук высунулся из каюты, оценивая обстановку. Минуты была сверхкритическая. Знал я взрывной характер мичмана Герасименко, вполне допускал, что тот в плен не захочет сдаваться. В каюте у него личное оружие экипажа, а в голове – чёрте что…. Но Николай Николаевич после минутного размышления захлопнул люк каюты, закрыл на ключ и спустился по сходне. Орлами кинулись погранцы на человека в штатском. Вот это они зря сотворили: сундук шёл безропотно. А теперь захрипел от боли в заворачиваемых руках:

 — Ко мне, моряки….

И топот ног по палубе.

Ну, уж нет! Только не надо впутывать пацанов в такие дела, бросать их на автоматы караула.

 — Назад! – ору. – Всем стоять!

И сбросил сходни с пирса – сначала 68-го, а потом и своего катера для безопасности. Моряки столпились на баке, но никто не решился прыгать вниз.

Уволокли Герасименко. Такой вот праздник….

Обедали, когда подъехал Атаман на ГАЗ-66. Из кузова спрыгнул Герасименко и поплёлся к КПП. Вахтенный меня крикнул. Но Кручинин курил на берегу, на пирс не торопился. Я пошёл на берег. Руку к берету, три строевых шага:

 — Товарищ капитан третьего ранга, за время моего дежурства….

Кручинин скривился:

 — Без происшествий?

Сплюнул в сторону.

 — Сволочи…!

Вот и гадай о ком это он.

Через пару часов в пассажирке 68-го собрались коммунисты на собрание.

 — Сдай повязку, — сказал мне мичман Мазурин. – И приходи.

Он секретарь партийной организации, он и начал:

 — Первым вопросом – персональное дело коммуниста Герасименко….

Николай Николаевич дёрнул головой в мою сторону:

 — А этот…. («салабона» он проглотил) к чему здесь?

 — Тогда так, — поправился Мазурин. – Первый вопрос повестки: о приёме в партию товарища Агапова Антона Егоровича. Поступило заявление…. Кто желает выступить?

Все желали перейти к вопросу о хулиганском поведении мичмана Герасименко, и возникла пауза. Поднялся Кручинин. Знает он меня давно и только с положительной стороны, ни минуты не сомневается, что я достоин членства в партии. И он с гордостью даст мне рекомендацию. Вопрос – кто даст вторую?

 — Я дам, — играя желваками, объявил Переверзев.

Третью рекомендацию – от комсомольской организации — писал себе сам. Ну, вообщем, не плохой я парень, и пришло время сумму накопленных знаний передавать молодёжи. Время идти в ногу с передовыми строителями светлого будущего всего человечества.

Через пару дней за мной примчался ГАЗ-66: одевайся – срочно летишь в бригаду. Я – форму № 2, и в кабину. Меня на лётное поле и в вертолёт. В руки папку с документами. Вперёд – на партбюро в бригаду. Пересекли Ханку, пролетели Уссурийской тайгой. На лётном поле в Дальнереченске дождь. А эта стрекоза пузатая ещё пыль умудрилась поднять винтами. Пока до бригады добрался, моя белая галанка стала цвета «хаки». Годки в малых катерах диву даются, но формы с главстаршинскими погонами ни у кого нет. Вот незадача! Мне говорят: иди в столовую, бюро сейчас начнётся. А я к «Шмелям»: выручайте, мужики. Нашлась у боцманюги рослого – на мне мешком висит, но хоть белая и ладно.

Бюро. Зачитывают моё заявление. Рекомендацию Кручинина. Все кивают, хоть и важные, взгляды строгие. Кукин слово берёт. Мол, помнит меня шустрым салажонком. Тогда предполагал, и рад теперь, что не ошибся….

Вообщем, несут меня архангелы на Олимп…. Или это из разных исторических параллелей?

 — Кхе! Кхе! – закряхтел в углу стола каптри Трушин. – А позвольте-ка процитировать. Главный старшина Агапов часто ставит личные интересы выше общественных. Бывает некорректен в общении с начальниками и подчинёнными. Нарушает дисциплину….

 — Постойте, постойте, — возмутился Кукин. – По-вашему на Ханке частная лавочка, чтобы путать личное с общественным?

 — А кто, кто это пишет? – раздались голоса.

 — Кхе! Кхе! – Трухлявый кинул на меня победный взгляд и потряс в воздухе листком. – Рекомендация от замполита группы старшего лейтенанта Переверзева.

 — Так какая же это рекомендация, скорее анти…..

Члены бюро зашевелились, заспорили.

 — Он и сейчас – кхе-кхе! – одет с нарушением Устава. – Трухлявый вылупил на меня свои зёнки. – Погончики, молодой человек, из мыльницы делали? Просто денди лондонский – не военный моряк.

Это он о галанке, мешком висевшей на мне? Издевается. Голова моя поплыла. Ненавистны стали все сидевшие за столом хари. Вот сейчас я взорвусь…. И наделаю глупостей…. Возможно, непоправимых. Но каков, иуда?

А за столом….

 — С такой рекомендацией и на «губу» подумают: взять ли?

 — Каков замполит, таков и старшина….

 — ….

Крохалёв поднялся:

 — Узко мыслите, товарищи. И человек перед вами достойный, и рекомендация написана верно. Я знаю Агапова – ему всё по силам. Что задумает – того добьется. И Переверзев правильно и честно указал на имеющиеся недостатки. Есть с чем бороться – так, товарищ Агапов? Для того ему и даётся кандидатский стаж, чтоб в партию к нам пришёл настоящий коммунист, с большой буквы….

Такой оборот всем понравился, за столом вновь оживились и взглядами подобрели. Один Трухлявый грустил.

Крохалёв продолжал:

 — Вижу по глазам товарища Агапова правильное понимание критики, и уверен он примет эту рекомендацию как руководство к действию. А мы поможем ему…. Ты, старшина, с первого дня правильно пойми – партия это не давильня. Товарищи тебя откритикуют за недостатки, но и похвалят за успехи, протянут руку помощи в трудную минуту. Верно? На то мы и партия.

Сделал загадочное лицо:

 — Больше скажу. У меня в папке лежит письмо вашего декана – просит отпустить тебя, не задерживая после приказа. Вот видишь: ждут тебя дела и на гражданке. Слово даю офицера: уедешь домой сразу после приказа. В свой институт. Веришь?

Вскинул голову:

 — Ну, как, товарищи, принимаем кандидатом?

Все подняли руки, даже флагманский механ возвысил над плечом свою подагрическую длань.

Обратно летел, зубами скрипел – ну, Переверзев, ну, иуда, погоди. Смотрел на коричневую в кожаном переплёте папку замполита, в которой вёз рекомендации в бригаду, и мнил себя Гамлетом, принцем Дании. Ведь это его мамашки хахаль отправил парня в Англию с коварным письмом. Интересно, знай заранее, что понаписано в старлеевской рекомендации, как поступил? Может, и хорошо, что не знал.

Мой папашка каков? Заикнулся в переписке, что блатуют командиры на сверхсрочную – он тут же смотался в ЧПИ, на кафедру, и вот, пожалуйста – письмо декана. Мол, ждём, Антон Егорович, не дождёмся. Дела-а….

А. Агарков. 8-922-709-15-82

п. Увельский 2009г.



© Сантехлит, 2009

Опубликовано 26.03.2009. Просмотров: 649.


назад наверх


   назад наверх

  Тематические ссылки
© 2005-2012 Мир Вашего Творчества