творческий портал




Авторы >> Сантехлит


Призрак заброшенного дома (продолжение)

Статная, белозубоулыбчатая, с влажными темными глазами, словно только что выкупала их в росе, с ямочками на щечках и на локотках. Что парни, мужики вслед оглядываются. Может какой вертопрах уже голову кружит. Глаз да глаз нужен.

Только подумала о дочери, она тут как тут — должно быть, практика их полевая кончилась. Покосилась на материны босые ноги:

- Что, ма, радикулит ищешь? — и пошла переодеваться.

Дети у нее своевольные, но в труде усердные, в школе, на работе хвалят, и по дому помогают — сызмальства приучены. «Людмилку полоскать заставлю», — думает Мария, а как появилась дочь на крыльце, сказала:

— Глянь там на перилах: губная гармошка Колина? Да в траву не урони...

— Нет, ма, это не для губ гармошка,  — Людмила повертела в руках металлическую вещицу с перламутровыми накладками. — Когда в прошлом году приезжие у нас работали, один ножичек такой показывал  — сам маленький, а кнопочку нажмешь, и кинжал получается.

Все это девушка говорила с печальным и осуждающим видом. Под ее пальцами освобождение звенькнула пружина, и сталь ножа зловеще выставилась вперед. На порезанной ладони заалела капля крови. Будто до сердца Марии достало острое жало. Она смотрел на него с мучительным недоумением человека, который не успел еще проснуться. Пыталась что-то сказать, но губы прыгали.

— В кармане носит, — только и смогла выговорить. На глазах появились слезы.

 — Брось, ма, слеза не огурец, кадку ими не заполнишь. Стоит ли заводиться?

— беспечно слизнула кровь Людмила.

 — Так ведь убьет кого — в тюрьму сядет, иль его пырнут...

 — А ты все думаешь, наш Коленька на пионерские сборы с гитарой ходит. Счастливая натура! Даже завидно, честное слово.

 — Женить его надо, — не слушая, говорила мать.

 — И жена у него есть, и дочка маленькая. Ты, ма, все его малолеткой считаешь, а Коленька наш далеко известен.

Мария бочком привалилась к лавке и села, будто непомерно тяжелой стала ноша, не держат ноженьки. А Людмила продолжала:

 — Ты Ирину Озолину знаешь?

Мария перебрала в памяти всех знакомых девушек и молодух, но никакой Ирины Озолиной вспомнить не могла.

 — Нет, не знаю.

 — Не имеет значения. Да она и не здешняя, из Андреевки. Колька с ней шашни завел и соблазнил: ласки всем хочется, даже собакам. Но этим дело не кончилось — ребёночка ей сделал, а жениться не хочет. Там уж девчонке два года, а он все обещаниями кормит... Да ты, ма, как с луны свалилась. Про то уже и говорить перестали, мол, пролетела девка, да и бог с ней. А с него, как с гуся вода — снова треплется, пижонит. Сельских девок, говорит, я уже знаю, с городскими охота познакомиться.

Поскольку разговор перешел на такие темы, Мария будто приходить в себя начала: ишь, разговорилась, умница. Строго глянула на дочь

 — Чужих сплетен не слушаю и не советую... Не перевелись у нас еще люди, которые сало ели, а других за постное масло во всех смертных грехах обвиняли. Лезут такие в чужое белье копаться, а самих тряхни – дерьмо посыплется.

Помолчала, потом спросила:

 — Какая она, эта Ирина?

 — Да какая? Молодая совсем, вот какая. Да не убивайся ты так. Не маленькие, сами разберутся.

 — Нечего меня утешать и зубы заговаривать: не болят, — раздраженно сказала Мария. — А перед совестью кто ответ держать будет? Пристыдить их надо перед дитем, одернуть, чтоб не повадно было.

 — Пока солнце взойдет, роса очи выест, — резонно сказала дочь.

И мать засомневалась:

 — Вот оно сложно как выходит все.

Людмила чувствуя растерянность матери и свое превосходство, подытожила:

—  И вообще, ма, для удаления бородавки с носа голову снимать не обязательно.

 — Что ж они говорят-то друг другу? — Мария чувстовала, что недопонимает чего-то, может постарела так, отстала от жизни. Горько было сознавать.

 — Сначала все гуляли, на мотоцикле катались. Теперь она дома сидит, а он другим мозги пудрит. Как говорится, тем все и кончилось. Много было дыма да при малом огне.

Мария наконец что-то решила для себя:

— Ладно, из слов стенки не выложишь. Покажешь мне эту Ирину... и дочку ее.

Людмила посмеялась:

 — Сейчас не ко времени, как-нибудь другой раз. Как бы ты и с этих новостей не расхворалась.

 — А ты ее видела?

 — Мельком.

Мать и дочь принялись за стирку. В работе Марии пришло успокоение, мысль стала работать целенаправленно, без треволнений и перескоков.

— Признаться, не ожидала, — сказала она после долгого молчания.

— Нечаянная радость слачше,  — повела бровью Людмила.

— Эх, девки, девки, — посетовала Мария своим каким-то, невысказанным мыслям. — Кровь у вас ходуном ходит, хоть каждый день для переливания откачивай

Мать меняла постельное белье. Николай вышел из кухни, в руке стакан молока, на верхней губе белая полоска. У него было хмурое, невыспавшееся лицо, он сутулился: — Мама, а где мой паспорт?

 — Где надо.

 — То есть?

 — Зачем он тебе?

Сын смотрит на мать удивленными синими глазами.

— Хотел другу армейскому письмо написать, в шкатулке адрес искал, смотрю — паспорта нету.

Мария помолчала, будто прислушиваясь к звуку его слов, потом неторопливо сказала:

 — Не волнуйся, не потеряется.

 — Да ты можешь мне сказать, где он?

 — Нет,  — сказала она коротко, и это «нет» как бы повисло в воздухе.

У него в зрачках застыло удивление. Это немного мальчишеское выражение тронуло жалостливую струну материнского сердца, но она смолчала.

Сын ушел на работу. Дом опустел. В палисаднике шумели воробьи. Солнце карабкалось на крышу соседского дома, свет его резок и назойлив. От него листья хмеля под окном горят зелеными огнями. Неподвижен воздух, нет дыхания ветра, в небе застыли редкие облака. Щемящее чувство вины и одиночества отравляют Марии душу, работа вывалилась из рук. Но постепенно откуда-то из глубины сознания всплывают мысли, от которых теплеют виски.

...У нее было строгое, грустное выражение лица, с едва приметными крапинками веснушек, вздернутый нос, большие серые глаза, усталые, но с затаенным вызовом. Когда Мария назвала себя, в ее глазах заметался испуг, который, казалось, мешал ей говорить.

— Думаю, нам надо поговорить... Ирина, — Мария произнесла это спокойно, твердо, словно убеждая в том же и себя.

Брови ее сдвинулись, губы искривила принужденная улыбка. Голос ее был низким, грудным:

 — Это не просто испытание чувств. Ошибаетесь. Это всерьез.

 — Любит не любит — вам игрушки, а ребенок должен страдать, — она произнесла это с выстраданным правом одинокой женщины, поднявшей своих детей. — Любовь, дружба — все в жизни уходит со временем на второй план, а дети всегда остаются главным ее смыслом. Рано или поздно приходится убеждаться в этом на собственном опыте,

И тут в Марии что-то встрепенулось и оборвалось. В дверях веранды показалась маленькая девочка, волочившая по полу плетеную корзинку с детскими игрушками. На ней коротенькое темно-зеленое платьишко с белым отложным воротником и вышитым на груди цветком. Ребенок доверчиво протянул Марии цветной кубик, приглашая поиграть:

 — На, на...

Густые черные ресницы не в силах скрыть ослепительно синий свет из глаз, а по аккуратной головке барашками разбежались кудряшки светлых волос. «Колина, Колина дочь», — чуть не стоном пронеслось через сознание Марии и вызвало глухую сердечную боль.

Когда вечером Николай вернулся, дома его ждал сюрприз. У окна напротив матери сидела Ирина Озолина, а Валюша с Людмилой бантиком на нитке дразнили котенка. На краю стола, серебрясь гербом, лежал паспорт.

— Здрасте!  — сказал Николай, поморщившись будто от зубной боли. Вошел он, руки грязные, измятая шляпа едва держится на затылке, да так и замер у порога. Обыденность необычного более всего поразила его. Вот тебе и здрасьте!

На него никто не обратил внимания. Мать что-то говорила Ирине и закончила такими словами:

- ...человек, говорят, ко всему привыкает.

А Людмила с явным подтекстом резюмировала:

 — И верно, сколько вору не воровать, а тюрьмы не миновать.

И иронически посмотрела на брата. Ее большие глаза насмешливо засверкали из-под густых ресниц.

Мария поднялась и строго взглянула на сына. Обычно она говорила: «Иди мойся, кушать будем», а теперь:

 — Ирина с дочкой будут жить у нас. А паспорт свой прибери.

И вышла. Следом Людмила, подхватив Валюшу на руки, и котенок за ними. Они остались вдвоем.

— Ну; здравствуй, — сказал Николай.

Она кивнула. Помолчали. Он шагнул к столу, взял паспорт, пошелестел страницами. Так и есть! «Зарегистрирован брак с гр. Озолиной Ириной Викторовной». Ну, мать! Во дает! В первое мгновение удивление настолько овладело всем существом его, что ни обиде, ни злости, ни возмущению не хватило уже места. А потом понемногу проявились все чувства, но преобладала досада. Как же так! Разве можно без его согласия? Что же теперь делать? Что говорить? Ерунда какая-то! Когда молчание стало непереносимым, он сказал:

— Я должен честно признать, что был беспечен и легкомысленен, и в этом моя вина. Человеческая жизнь состоит из правильных действий и заблуждений. Я теперь понял, как во многом заблуждался. Прости меня, Ирина...

Все это он выложил залпом, улыбаясь своей чуть застенчивой улыбкой, а в глазах у него остывала собачья тоска. Ирина, напряженно ожидавшая взрыва возмущения, оскорблений, упреков, угроз, робко подняла на него взгляд и невпопад ляпнула:

 — Это правда, что ты корову доить умеешь?

Глаза ее серые с синевой белков смотрели серьезно, только губы сложились в улыбку. I

— Я помогаю маме, — просто сказал Николай и, сунув паспорт в карман, пошел умываться.

Долго ужинали, засиделись допоздна. За темным сумраком вечера в округлости Ирининых бедер и припухлости губ её чудилась Николаю бесконечная череда счастливо-горестных дней.

Обзаведась семьей, Николай вдруг открыл для себя, что помимо прежних постоянных обязанностей по дому, у него появилось множество новых дел и забот. От этой ломки привычного тяжело стало на душе: и работа на ум не шла, и без дела сидеть возле жены как-то неловко. Попросит Ирина развешать постиранное белье, он не откажет, но потом увидит в окно страдальчески искаженное лицо мужа, и сама страдает. Насмелится спросить:

 — Ты, наверное, стыдишься такой работы?

 — Нет! — рявкнет Николай и на его лице проступают красные пятна, так бывало у него при сильном возбуждении. И надолго в доме воцаряется безмолвие. Слышно только, как тихо и беззаботно лопочет Валюша, играя со своими куклами, да мерно стучат часы. Ирина молча переживала свои обиды. Молчала Мария, приглядываясь к молодоженам. Роль нравоучителя взяла на себя Людмила. Между ней и братом частенько происходили, как она выражалась, «милые беседы».

 — Дорогой братец, — всегда одними и теми же словами начинала Людмила очередную «милую беседу». Говорила она подчеркнуто вежливо, но с гневной дрожью в голосе. — У тебя совсем нет совести.

 — Ты только теперь это заметила?— поднимая густые брови, спокойно спрашивал Николай. Но в конце концов, задетый за живое едкими замечаниями сестры, хлопал дверью и уходил из дома. Возвращался поздно и выговаривал Ирине:

 — Надо бежать из этого сумасшедшего дома. Но куда?

 — Может к нам? — робко спрашивала жена.

 — Один черт! Нет-нет. Нечего и думать об этом.

 — Ну, давай я одна перееду, а ты пока квартиру поищешь.

 — Глупости! — сердито перебивал Николай. — Не будем больше говорить об этом.

Однажды Мария услышала его и с резкостью, присущей властным людям, заявила:

 — Никуда ты не поедешь!

Николай удивленно поднял брови; еще никогда так грубо мать не одергивала его.

От этой домашней войны более всех страдала Ирина, но она не только не упрекала мужа, но всячески старалась оказать ему поддержку, хотя и не решалась перечить свекрови или золовке. Увидев, что Николай растерян, она отнесла Валюшку в постельку и, возвратясь, накрыла на стол. Наскоро поужинав, Николай перешел на веранду и прилег на диван. Ирина, убрав со стола, зашла к нему. За едой ей не хотелось досаждать мужу. Присела на краешек, взяла его за руку, спросила, заглядывая в глаза:

 — Это все из-за меня у тебя неприятности?

На ее бледном лице выражение тревоги сменилось ласковой улыбкой. От нежности ее и беззащитности у него неприятно защемило сердце. «Ну и положеньице», — думал Николай, разглядывая руку жены. — Голова кругом идет, а выхода никак не найду. Нужно, нужно что-то придумать. Он молча смотрел на синюю, едва пульсирующую жилку на её маленькой руке и душу его охватывало какое-то гнетущее чувство. Ему начало казаться, что это предчувствие какой-то беды, и это еще больше угнетало его,

 — У тебя, я вижу, испортилось настроение, — со вздохом, без надежды на ответ, сказала Ирина.

 — Нужно уезжать отсюда, — наконец проговорил он.

 — Да, но куда? — она пристально посмотрела на Николая, и её чистые глаза тревожно потемнели.

 — Есть на примете одна хибара. Помнишь, та, у озера? До осени там перекантуемся, а потом инженер квартир выбить обещал.

 — Чей это дом?

 — Ничей, пустой стоит. Да какой там дом — развалюха. А нам лучше и не надо. В зиму там не останешься, дураку понятно. Пусть колхоз квартиру дает.

Ирина вспомнила — жалкий, сиротливый вид избы, заросшей по самые окна бурьяном, никакой надежды не оставлял на уют или мало-мальски сносную жизнь. Взволнованная этими мыслями, она встала, прошлась несколько раз из угла в угол, по тесной веранде. Снова заговорила, и в голосе ее слышалась не робость, а боль:

 — Коля! Как же мы там с Валюшей? У меня прямо в голове не укладывается.

 — Да не бойся ты, проживем, — беспечно, но твердо сказал Николай, как бы подчеркивая, что это его окончательное и продуманное решение, а не просто слова, вырвавшиеся под горячую руку.

Ирина молчала, задумавшись, но по ее хмурому виду можно было понять, что творится у нее на душе.

Судьбе было так угодно, что Николай проявил неожиданное упорство в своем желании, и через несколько дней они перевезли вещи в новое жилище. Прихватили у матери кое-что из брошенной мебели, старый диван с веранды. Лучшей обстановки для такой хибары и не придумаешь.

К его затее отнеслись по-разному. Ирина сначала недоверчиво присматривалась, а потом принялась помогать мужу. Людмила покрутила пальцем у виска и ни слова в дополнение. Мария все молчала, а когда дело дошло до сборов и переезда, подхватила внучку на руки, и решительно объявила:

— Сами катитесь хоть к черту на кулички, а ребенка губить не дам.

Молодые и не настаивали. Слишком мало это временное их приобретение походило на жилье. Правда, Николай провел туда свет, притащил откуда-то старую, но действенную электроплитку, вставил в окна рамы, наспех обрезанные из колхозных парниковых, прошил гвоздями прыгающие половицы, навесил на двери запор. И все же мрачный вид давно небеленых стен и устоявшийся затхлый запах не давали новоселам поводов для радости.

 — Как жить-то здесь? — растерянно оглядывалась Ирина.

 — Ничего, как-нибудь. Это ж ненадолго. Я завтра Потапова приведу, пусть полюбуется. Хотя он и так обещал: первая квартира — наша.

Николай стоял над грудой узлов и сумок, размышляя, с чего начать.

— Когда так  — немного потерпим, — Ирина подошла, притянула его за голову и поцеловала.

— Хочешь, приляг на диван, — сказала она. — У тебя усталый вид.

Николай вытянул из груды вещей гитару, присел, тронул пальцами струны. Они отозвались жалобно и сипло Жена наблюдала за ним серьезно и чуть иронично. Поймав ее взгляд, он отложил гитару, вздохнул тяжело. Вытянувшись на диване закурил. Ирина примостила ему на грудь пепельницу и присела рядом. В доме надолго воцарилась тишина. Каждый думал о своём.

Ирина спала крепким сном и вдруг проснулась. У нее было такое чувство, точно она очутилась в глубоком колодце: в комнате зависла кромешная тьма, лишь далекие в окне мерцали звёзды. Кругом была тишина — ни звука, только стучало её сердце и посапывал во сне Николай. И однако же она очень отчетливо почувствовала, что кроме них в комнате есть кто-то еще. Она шевельнулась, диван

тихо скрипнул, и ей показалось, что в дверях будто колыхнулось что-то, более светлое, чем окружающая темнота. Она замерла, поджав ноги, вся мелко дрожа от испуга.

— Коля, — позвала она шепотом, тронув плечо мужа, — я боюсь.

Голос ее тоже дрожал. Николай оторвался от подушки моментально, будто и не спал:

 — Чего боишься?

 — Ходит кто-то по дому.

 — Ходит? По дому?

 — Ну, кажется, ходит, — сказала она, едва не всхлипывая,

И он про себя выругался: «Ну и ну! Кажется!».

 — Если кажется, надо креститься, — сказал он с раздражением, и она умолкла.

«Вот бабья натура! — думал Николай, злясь на жену. — Не так, так эдак подойдет, лишь бы по ее было. Придумает же, «ходит кто-то по дому». Типичная бабская психология. А он думал, что у него жена не как другие. Она будто подслушала его мысли, нырнула под одеяло, ткнулась носом ему в плечо

 — Ты извини меня, Коля.

 — Ладно уж, извиняю.

Он обнял ее поверх одеяла.

Раннее солнце залило комнату ярким, всепробуждающим светом. Николай проснулся, ощущая горячим от сна плечом шелковистое прикосновение женской кожи, и нагнулся над Ириной, будя ее. Она встала и босыми ногами прошлепала по перловицам. Николай потянулся лежа, подставляя мускулистое тело нежарким утренним лучам, и закурил. Сегодня было первое утро их новой жизни.

Если б кто сказал Ирине в то утро, что срок ее жизни истек, и счет, отмеренный ей судьбой, пошел уже на минуты, то она б не испугалась даже, нет, а удивилась очень. Слишком несовместимы в сознании были понятия: — мрачное, из небытия, — смерть, и яркое, блистающее, во все трубы трубящее — жизнь.

Солнце светило, и все живое радовалось. Май уже отыграл своими красками, но зелень не успела еще потускнеть. Освеженная утренней росой, в разгаре второй своей молодости была в то утро как красавица в тридцать лет: не только для других, и для себя хороша, счастлива и покойна в своей бурной прелести. Воздух был густо напоен запахами чабреца и полыни и неподвижно застыл над окрестностью. Лишь тонкие и свежие струи изредка прорывались от озера. В кустах с ума сходили воробьи.

Проводив мужа на работу, Ирина пошла за водой и повстречала у колодца Тараса Согрина.

 — Здравствуйте, — сказал он. — Как у вас идут дела?

 — Здравствуйте, — улыбнулась Ирина. — Ничего,

 — Скажите по совести, надолго вы здесь обосновались? — настороженно разглядывая ее, спросил старик,— Как-то, знаете, пустой дом тоску наводит, даже жизнь, можно сказать, отравляет.

 — Может надолго, может нет, — как получится. А как вас зовут? Я же должна знать. Мы — соседи.

 — Для чего вам знать, как меня зовут? Теперь, знаете, о здравии уже не возглашают, за упокой как будто еще рано,  — дед насторожился.

 — Нет, скажите, скажите, — Ирина настойчиво и дружелюбно смотрела Тарасу в лицо, и он будто оробел под ее взглядом, затоптался на месте, потрогал прозрачными пальцами очки и оглянулся. В его глазах, мерцающих неверным старческим светом, затаилась большая человеческая тоска. Он заговорил приглушенно и торопливо:

 — Здесь черти ворожить собираются, вот увидите. Я-то насмотрелся... Вот увидите, не черти, так еще какая нечистая сила — может ведьма, а может еще кто. Такого не может быть, чтоб этот дом таким дураком стоял перед глазами и ничего в нем не было.

Старик наконец перестал молоть чепуху, повертел головой и серьезно, взглянул на собеседницу. Перед ним стояло существо совершено неземное: легкое, серое платье в. большую клетку, из-под подола стройные ножки. А лицо чистенькое, белое, блестящее, неверящие глаза и тонкие брови. На плечи тяжело опускались завитые локоны. .

— Видите ли в чем дело, — совсем иным тоном эаговорил Тарас.— Наша жизнь гораздо более загадочная, чем кажется. Более загадочная.

Ирина задумалась, а старик как-то незаметно отвалил от колодца и, ни разу не оглянувшись, ушел неслышно и легко, как призрак.

Воротясь домой, Согрин был озабочен:

 — Говорил я вам



© Сантехлит, 2006

Опубликовано 09.07.2006. Просмотров: 919.


назад наверх


   назад наверх

  Тематические ссылки
© 2005-2012 Мир Вашего Творчества