творческий портал




Авторы >> Сантехлит


Мешок самоцветов
(из цикла «Рассказ»)

Меня искали.

Наивно было полагать, что эти люди так попустяться — нет, они своей выгоды из лап не выпускают и ради неё пойдут на что угодно.

Их было четверо, поднявшихся тропой от обрывистого берега. Четыре молодых плечистых человека. Если бы не пистолеты в руках, то вполне доброжелательного вида — им бы сачки для бабочек. В шортах, теннисках, кроссовках и со шпалерами наизготовку — каково?

Втягивая в плечи бестолковки, пружиня шаг, на полусогнутых подкрались к входу в грот и требуют:

 — А ну-ка, выходи!

В ответ ни звука. Да и некому было звучать — мы в прозрачном обличии расположились на самом темечке горы, как раз над головами этих недоумков. Саиду мысленно приказал молчать, лежать и наблюдать, никак не реагируя. Маркиза калачиком свернулась на моих коленях и рада была ласкам — наскучалась за дни разлуки.

Помявшись, пошептавшись, гоп-команда осторожненько втянулась в грот. На Божий свет спустя несколько минут явились весьма уверенные люди.

 — Сгинул, гад.

 — Шмотьё лежит, а сам не появлялся.

 — Звоним шефу.

 — Алло, Иваныч! Его здесь нет — так, барахлишко старое. Да, и, похоже, не было. Что? Понял. А сколько?

Схлопнув сотик-раскладушку, звонивший окинул взглядом злоумышленников:

 — Приказано в засаде ждать, пока не словим.

 — Вот это да — вот так без подготовки: да это не засада будет, а досада — нас нынче вечером тут комарьё сожрёт. Да и с хавчиком в пещерке напряжёнка.

После непродолжительного совещания двое ушли по тропке вниз, а двое остались — оголив животы, разлеглись на солнцепёке, прикрыв лица бейсболками.

Я загрустил.

Что предпринять? Почистить им мозги — придут другие. Вернуться в город да Грицая вразумить, чтобы охоту раз и навсегда отбить, за мной гоняться? Немного ль чести для бессовестного казнокрада? А что тогда? Найти осиный рой и на пупки насыпать сторожам? Ну, это уж совсем мальчишество. Напрашивался вывод — покинуть грот. Не дать им и намёка на моё присутствие здесь или вообще на этом свете. Пусть думают, что растворился в ванной помпрокурора, распался на молекулы, исчез навеки. И, может, успокоятся, в конце концов.

Жаль, конечно, покидать жильё, где был и счастлив, и свободен, где то ли в грёзах, то ли наяву достиг границы мироздания, и думал, что ещё найду великих тайн немало откровений. Одно лишь утешало — уйдут поимщики, и я вернусь. Мне надо время переждать. Чуть-чуть.

Приняв решение, поднялся. Саиду скомандовал — вперёд! Маркизу поднял на руки. И мы спустились на пологий склон, в царство сосновых исполинов.

Я вам скажу, блуждать невидимым не то же самое, что быть доступным любому взору. Никто от нас не прячется — лес полон жизни.

Вот белка спёрла у ежа грибок и, удирая, ткнулась мне в лодыжку. Теперь сидит на ветке, вертит головой и ничего понять не может. Лишь руку протянуть — она в ладони.

Огромный и прогнивший ствол упавшей некогда сосны весь испещрён ходами. Бурундучки мелькают тут и там, играют, лисят нерасторопных дразнят — где им таких пронырливых поймать. Чёрный ужик шнурком мелькнул из-под стопы и отвлёк внимание. Только боковым успел заметить зрением рыжую молнию, и вот уже лиса стремглав несёт в зубах бурундука. Жаль полосатика, но здесь закон суров — беги, дерись иль погибай. Пожил, дай жить другим. Хорошо друзьям моим теперь нет с пропитанием заботы. Однако ухо всё равно держать надо востро, чтоб самому не стать едой.

А вон чета орлиная устроилась на шпиле мачтовой сосны. Пока подруга на гнезде царь птиц сидит на ветке рядом, считает подданных и примечает, кто где устроился и как. Когда появится потомство, пригодится знать.

И мы себе жильё искали, да всяк по-своему.

Саид принюхивался к норам, оглядывался на меня — может, прогоним того, кто там засел, и вселимся?

Маркиза отнять у белочки дупло была не прочь да нарвалась на филина и со всех ног бежала прочь.

Я мог, наверное, одну из нор расширить до землянки, заставив поработать барсуков, но после каменных палат зарыться в почву червяком — бр-р-р…. — не вдохновляло.

Попробовать сложить из сухостоя хижину, как Томас Дэвидсон, охотник со Скалистых гор? Да где мне взять сноровку и умение? Его бы самого сюда.

Поставить из жердей вигвам? Но чем обшить? Берёз здесь нет. Четвероногих шкур лишить? Да захотят ли голышом ходить? Наверно, нет.

В гроте палатка осталась — Фадеича подарок. Но как стащить? Прокрасться незаметно я смогу, но вытащить…. Вот будет хохма, когда брезента свёрток сам собой в бега сорвётся под носом сторожей! Нет, отпадает вариант. Ничто им не должно даже намёка дать на моё присутствие там.

И угнетала мысль: вигвамы, хижины, палатки к месту в девственном лесу, как на фате заплатки. Мне нужен дом, дарованный самой природой.

Петляя меж огромных сосен, спускались вниз и добрели к подножию горы. Отсюда за сосновым морем видна вершина — седая плешь скалы, под которой притаился грот.

Бор за спиной остался, а впереди равнина с берёзовыми колками, перелесками ольхи, осины, а меж них цветочные поляны. Вон озерцо — по берегам жирафьи шеи тянут тополя, и ивы, словно буйволы бока, свои побеги опустили в воду. Средь белых лилий, будто нарисованных на голубом холсте воды, застыло изваяние лебедя.

Стоял на взгорке дуб. Огромный, старый, расщеплённый. Когда-то молния ударила в него и развалила на две части. Коснувшись ветвями земли, он не загнил, не захирел, а, будто новой мощи от неё набравшись, рванулся вверх и крону плотную сомкнул над раной, грозившей погубить его.

Преодолев все лабиринты из ветвей и молодых побегов, мы оказались над землёй на высоте трёх метров в центре расколотого пополам ствола. Я говорю мы — Маркиза взобралась сама, а Саида где поднимал, а где подталкивал. Впрочем, спускаться он научился сам.

Итак, мы оказались в центре дуба, где вместо сердцевины, изъеденной ветрами, солнцем и снегами, и временем, конечно, уютное — ну, назовём гнездо — с зелёным потолком над головами, а под ногами ковёр из ссохшейся листвы. Фантазии не хватит придумать лучшее жильё — чтобы вот так, без топора и мастерка, природа сотворила.

А искупавшись в озерце средь белоснежных лилий и в царственном соседстве лебедей, вновь очутился наверху блаженства — прекрасен дом и все удобства под рукой.

Решил, гнездо на дубе будет дачей — тут летом истинная благодать. Вот вырастет пернатое потомство, станет на крыло, отправится на юг — тогда и я вернусь в свой старый грот на ложе зиму коротать. К тому-то времени, надеюсь, враги оттуда уберутся и про меня забудут.

Той же ночью старый дуб продемонстрировал, сколь прочное построил нам жильё. Нагрянула гроза — дождь, ветер, град и гром. И молнии блистали. Исполин скрипел, стонал, вздыхал и охал, но отстоял обитель нашу — ни капли не упало к нам в гнездо.

Что есть уют? Ну, кому-то это с телевизором диван, жена на кухне. А по мне, чтобы вот так — разгул стихии в двух шагах, а мы с друзьями в безопасности. Несравнимое ни с чем блаженство. Как впрыск адреналина.

Откуда это у меня? Наверное, с той самой мрачной ночи землетрясения на Белухе, когда погибла мама. Что скрывать, тогда действительно я испытал животный страх перед стихией. И с тех пор…. Дождь ли, град ли, гром иль ветер радуют мне душу, когда меж нами существует хотя бы тоненькая, но стена.

Наутро обежав трусцою озеро, искупавшись, присел у муравейника понаблюдать за суетой его строителей, задавшись целью разгадать, что правит этим коллективом — разум иль инстинкт? А нет ли в них присутствия души?

Зачем? Точно не скажу. Но мысль была, погибшей Евой зароненная, что всё от Бога. Стало быть….

Гром прогремел издалека, чуть дрогнула земля. Я оглянулся. Там где лысая макушка венчала гору, поднимался дым. И не было её, макушки — только зубчатая кромка леса и дым.

Не может быть! Неужто варвары решились лишить меня жилья?

 — Маркиза, к дубу! Ждать меня! — был дан приказ. — Саид, за мной!

И мы помчались к подножию горы, туда, где начинался непролазный бор.

Невидимый не значит бестелесный. Преодолевая заросли подлеска, в кровь исцарапался. А к ночи, выбившись из сил, остановил свой бег. Решил взлететь.

 — Саид, найдёшь дорогу сам, туда, наверх?

Потом пришла вдруг успокаивающая мысль — к чему спешить, ведь что бы ни произошло, мне-то не исправить. И не решился пса оставить.

Бег сменил на шаг и путь продолжил. К концу второго дня достиг вершины.

Грота нет. Развалины. Дымит трава. Осела пыль. Должно быть, подложили динамит. Зачем? Месть за несбывшиеся планы? А мне что предпринять? Найти врагов и наказать? Нет, на подобный шаг я не способен. Мне стоило бы это всё предвидеть, остаться и защитить жильё. А теперь….

Сел на груду бесформенных камней, поднял один, отбросил, потом другой…. Как будто что-то дорогое, родное здесь погребено.

Вот, Ева, полюбуйся-ка с небес на дела наши земные.

В гроте был крест, монахами выдолбленный на стене. Найти хотя фрагмент его — я б сохранил, как память о святом жилье. Но нашёл….

Клок рыжей шерсти под камнями. Кого-то придавило здесь — ондатру, крысу или выдру? Да, это выдра! Нет, чулок её — шкурка, содранная без надреза. И даже не чулок — мешок с…. Я развязал шнурок. Мешок набитый драгоценными камнями. Это монаший клад, тот самый, что искал Фадеич. Мне больше повезло, но каковой ценою!

Как завороженый, вновь и вновь руку опускал в мешок, и пропускал меж пальцев самоцветы. Их тут так много, что даже всем названия не знаю. И стоимость конечно не определю. Вот маму бы сюда, или Фадеича.

Восторг удачливого кладоискателя сменился грустью человека, взвалившего бесценный, но ненужный груз. Клад следует нести владельцам — половину Скоробогатову, как тот просил, а остальное в монастырь. Пусть украшают самоцветами иконы, иль продают и делают ремонт. То их заботы. А мне печаль — где одежонку справить, чтоб можно было в город показаться.

Погрустив, простился с пепелищем грота. Спустился к дубу за Маркизой. Втроём отправились в поход — искать, где ныне обитает заслуженный геолог и минералов полиглот.

Ноша с сокровищами то на плече, а то подмышкой у меня. Смотреть со стороны — чудес чудесней не бывает — по воздуху мешок плывёт. На нём, вцепившись в шкуру, восседает пёстрый кот. (Для рифмы сказано — конечно же, Маркиза). И пёс хвостом виляет впереди. Им дела нет, быть видимым иль невидимым. А мне-то каково — шататься по дорогам голышом?

Иметь в руках сокровища на миллионы и красть портки с рубахою с плетня — вот это нонсенс! Вот это, я скажу вам, ерунда. Но что поделаешь, коль ничего умнее в тот миг и в голову мне не пришло. Подкравшись, умыкнув и облачившись, стал снова отражать лучи, явив лик свету весьма одухотворённый, с панданой на челе (из лоскута всё там же уворованной простынки).

Дальше, проще. Адрес знал, определился с направлением и побрёл обочиной вперёд. Вот город, где живёт Фадей Фадеич, вот улица, вот дом и двор.

 — Скоробогатов?

 — Алексей Владимирович! Как снег на голову! А я, признаться, рад!

Столик под тополем, две скамьи, три шахматных доски. Пенсионеры.

 — Сеанс одновременной игры. Сейчас закончу. Обожди!

Отошёл в сторонку — нам не нужны свидетели при разговоре. Забрался в теремок пустой от детворы. Следом Фадеич.

 — Всех разгромил?

 — Ну и мозги ты, Алексей, мне подарил — я в чемпионах города.

 — Не наговаривай — мозги твои, лишь пользы стало больше от извилин.

 — Чего сюда забрался, как лешак? Пойдём ко мне — сноха нам замечательный заварит чай, как любишь ты, с душицей.

 — Есть разговор. Сюда смотри.

Я размотал котомку грязной простыни, шнур развязал мешка и сунул руку внутрь. Самоцветы на ладони, будто леденцы.

 — Что скажешь?

 — Смотри-ка! Ты всё-таки нашёл монаший клад.

 — И как условились — добычу пополам.

Искатель заповедных кладовых молчал, в задумчивости перебирая минералы, рассматривая их на свет.

 — Как будем клад делить — по штукам иль по весу? Ты знаешь стоимость камней?

Фадей вздохнул, положил осторожно в мою ладонь:

 — Это сапфир, смотри какой искристый. С полсотни тысяч камушек такой. А огранить, да в золото оправить — цены не будет.

 — Вот ты и Ротшильд, Фадей Фадеич. Впрочем, нет — твоя фамилия гораздо благозвучней.

 — А как же — ювелирный дом «Скоробогатов Ф. и сын». Звучит?

 — А то.

 — А мне что-то не то. Что будешь делать со своею долей?

 — Как что? В монастырь снесу — ведь их монахи собирали, а мне без надобности.

 — Вот и мне, — Фадеич мои пальцы завернул, чтоб камни скрыть в ладони. — Без надобности. Неси всё в монастырь — пусть помянут в молитвах русского геолога Скоробогатова.

 — За здравие…

 — Да-да, за здравие — не за упокой же.

Я сунул камушки в мешок и затянул шнурок.

 — Что так?

 — А я подумал, на фига — на фига козе баян, когда козёл и сыт, и пьян.

 — Переведи.

 — Всё нынче хорошо — куда же лучше? Сын уважает, внуки любят, сноха не гонит за порог. А с этим…? Как бы ни переборщить. Всё закрыта тема — забирай и душу не трави. Сейчас поднимемся в квартиру, попьём чайку. С семьёю познакомлю.

 — Ты прости, я не могу знакомиться с людьми. Открылся дар, какой не ожидал — целителя. Все хвори вижу в человеке, и исцелять могу, но в результате алчность бужу и неприятности себе. Наш грот взорвали.

 — Как?!

 — Меня искали. Отчаявшись — взорвали. Среди обломков и нашёл монаший клад. Ну, будь здоров.

 — Нет, погоди. Тебя я всё же угощу — сиди и жди.

Фадей вернулся с термосом, а в нём душистый чай. Мы вспомнили лесной наш прошлогодний рай.

 — Куда же ты теперь?

 — Хочу в святой обители остаться — решить одну проблему для себя. Скажи, ты верующий?

 — Ну, как прижмёт, крещусь. И был крещён. Но жизнь советская потом нас отучила в монастыри ходить.

 — Так значит, Бога нет?

 — Ты знаешь, нет уверенности, что есть.

 — И у меня. И не могу ужиться с неопределённостью.

 — Мне больше повезло. Но раз уж загорелся и дознаешься, расскажешь мне — я мигом крестик нацеплю и внуков в храм ходить заставлю.

 — Монахи говорят, Бог должен быть у каждого в душе. А мне он нужен наяву — вот как тебя сейчас, я зреть его хочу.

 — Если он есть.

Опорожнив от чая термос, мы расстались.

Семь глав я насчитал. Одна, конечно, в центре с большим крестом и маленькие по бокам — их маковками называют. Сусальным золотом сверкают.

Церковь сложена из кирпича с узорчатыми нишами — в них образы святых. А колокольня под изразцовой крышей. И лишь взглянул, как тут же благовест — малиновый, как говорится, перезвон.

Забор кирпичный, чугунные врата с узорами. Широкий вымощенный двор и сад за церковью. Девчушечка лет восьми большими ножницами куст подрезает. И больше ни души.

Прокашлявшись, представился:

 — Я дед Алексей. А как тебя зовут, дитя? И кто тут есть в поповском звании?

Малышка даже и не оглянулась. Косички скачут по спине, звон ножниц, локотки в работе — до старца ли праздношатающего ей?

 — С собаками сюда нельзя, — по садовой тропке шёл человек в обличии церковном — чёрная ряса, борода и крест с массивной цепью на груди. Погладил девочку по голове, приобнял. Тут, оглянувшись, меня увидела она, но улыбнулась лишь Маркизе. На корточки присела, поманила, и — о чудо! — моя дикарка подошла, потёрлась о коленку, погладить позволила себя.

 — У девочки прекрасная душа, — я констатировал.

 — И добрая она, — поп согласился. — Жаль, глухонемая.

 — Да что вы?! — сердце жалостью зашлось. — Надо лечить.

 — В нашей больнице бесполезно. За кордон везти — средств нет. Остаётся уповать на Бога.

Молча кивнул, подумав про себя — и Бог услышал.

Поп руку протянул, шагнув навстречу:

 — Протоиерей, настоятель церкви Преображения Господня отец Михаил, в миру Сапронов Михаил Васильевич.

Сжал крепкую ладонь, представился, добавив, странник, мол — как род занятий.

 — Из чьих же ныне палестин? Сюда какими промыслами?

Я не спешил о промыслах, хотя мгновенный наш контакт рукопожатий мне многое сказал о добропорядочности Михаила. Я не спешил, сканируя его мозги.

 — Земель немало повидал — бывал и в Палестине. Купался в Иордани. Россию вдоль и поперёк пересекал. А в колумбийской сельве удивительных людей встречал ….

И на немой вопрос в глазах протоиерея:

 — Веру ищу, святой отец. Она мне кажется жар-птицей, что манит и зовёт, но в руки не идёт.

 — Во истину не там искали, — протоиерей снисходительно кивнул. — Вам надо в монастырь, в послушники — в труде, молитвах, чтении церковных книг однажды откровенье явится.

Я покривился удручённо:

 — Увы, как говорится, горе от ума. Окончил университет и знаю всё об эволюции Земли. Но только мне наука объяснить не может тот факт, что разговаривал однажды с душой недавно умершего человека. Может, вы?

 — Так-так, вот это интересно! — настоятель легонечко похлопал по моему предплечью. — Идёмте-ка в беседку, там за чайком мне всё поведаете откровенно.

Протоиерей, присев, взял девочку за плечики:

 — Фенечка, беги к тётке Глафире, скажи, чтоб вскипятила самовар и нам в беседочке накрыла. Всё поняла?

Малышка покивала.

Поп, поцеловав, перекрестил её чело:

 — Умничка, беги.

Михаил, глядя ей вслед:

 — Убогая сиротка, с тёткой живёт, а тётка пьёт. Сюда приходят помолиться и мне помочь.

 — Не учится?

 — Да где ей.

В беседке на столе фаянсовое блюдо — в нём пирамидой яблоки.

 — Угощайтесь.

 — Райские плоды?

Мы присели на скамью.

 — Поведайте историю свою.

Я рассказал о встрече с Евой.

Пришла Глафира с самоваром — высокая, худая женщина с измученным лицом. Следом Фенечка несла чашки на подносе, вазочки со сладостями и печеньем. Отец Михаил, погладив её по голове, угостил конфетой.

Макая в мёд печеньем, мы пили чай. Протоиерей молчал. Он словно проглотил язык, услышав мой рассказ о потонувшей деве. На самом деле — я заглянул ему под шевелюру — он совершал мыслительный процесс, пытаясь разгадать, кто перед ним — блаженный или шарлатан. Ну, пусть себе — мешать не буду.

Отставив чашку, поманил Маркизу.

 — Собака как воспитана у вас, — ожил протоиерей, — лежит себе тихонько у порога, и никаких гвоздей.

 — Хороший пёс и настоящий друг — в пути ко мне прибился.

 — Их покормить Глафире я скажу.

 — Не стоит суеты — поверьте, не голодны.

И снова пауза надолго.

Глядя на мои ладони, ласкавшие Маркизу, протоиерей спросил:

 — И больше вам общаться не доводилось с душой, покинувшей останки человека?

 — С той встречи — нет. Да и желанья нету.

Поп покивал ответу.

 — Мне завтра отпеванье предстоит, в одиннадцать часов. Вы можете принять участие, и если что увидите, потом расскажите. Согласны?

Я согласился.

 — До завтра есть, где ночку перемочь?

И на моё пожатие плечами:

 — Так оставайтесь здесь — погода нынче благодать. В углу двора сторожка есть — там сторож обитает. Вот я ему скажу, чтоб вам сюда принёс постель.

Ушёл протоиерей, а после заката солнца явился сторож Степан Василич, принёс подушку ватную и байковое одеяло.

Присел на порог беседки, Саиду холку потрепал:

 — Хороший пёс, мне бы такого.

 — Вы не поверите — чуть больше года минуло с тех пор, как эту псину утопить хотели хозяева.

Сторож сунул сигаретку в рот и прикурил.

 — Жестоки люди. А почему?

И сам ответил:

 — От страха. Боятся смерти, голода и нищеты. Кабы у всех достаток был, тогда и рай бы наступил.

На моё молчание:

 — А вы ложитесь — я всю ночь могу болтать.

Лёг, как было велено, укутавшись в одеяло, под голову подушку. А потом сказал:

 — Достаток — относительная вещь. Люди в погоне за золотым тельцом готовы жертвовать друзьями, близкими, здоровьем, самой жизнью. И лишь на смертном одре вдруг понимают, что ничего в итоге не достигли. Огромный в банке счёт? На кой он ляд, коли наследники ждут, не дождутся, когда концы отдашь. Бюст бронзовый при жизни поставили в родном селе? Жди — переплавят. Потом немало найдётся в чужом дерьме охотников поковыряться — не рад будешь и славе. Такая человеческая суть — где слава, там и зависть. А те, кто на вершине власти, несчастнее других — им надо позабыть про дружбу и любовь, им даже родственники врут.

Церковный сторож покивал:

 — Когда в кармане шиш, легко себя счастливым мнишь. Спокойной ночи.

И удалился в темноту.

В час, когда ночь к утру переломилась, и звёзды задрожали, устав висеть на чёрном небосклоне, в саду церковном соловей запел — защёлкал, засвистал и трелями залился. Я не спал. Я слушал. Решил, что остаюсь при Божьем храме, исполнить миссию свою — Его увидеть. Пока не знаю, как сиё произойдёт, но если зреть могу людские души, то почему бы нет и их Творца?

Мрак таял, меркли звёзды, рассвет окрасил горизонт. Проснулась иволга, потом скворцы, с лучами солнца сад ожил — запел, по ветвям запрыгал, запорхал.

Лежал в беседке, слушал благовест и восторгался замыслам своим. Какая тема удивительная предстоит — Создателя увидеть! Настоящего. Что так и будет, в том ничуть не сомневался, хотя как взяться за неё ещё не знал.

Потом пришёл Степан Василич, забрал постель, а мне сказал:

 — Вас батюшка к себе просили. Умыться не желаете?

И проводил к колодцу.

Холодною водой взбодрившись, потопал к церкви. Но отпевание было во дворе. Гроб с телом умершей стоял на табуретах. Рядком скорбели родственники. Народ толпился до ворот. Протоиерей, покачивая кадилом, читал молитву. Все при делах.

Замерев в сторонке, присутствующих окинул взором — где мне усопшей душу увидать? В толпе? Да вряд ли. На заборе? Он пуст. Быть может, в теле? Но сколь, ни вглядывался в профиль восковой с синими кругами под глазами, ничто не говорило — там есть душа.

Закончил Михаил. Засуетились ритуальщики. Народ к вратам качнулся. И тут я увидал старуху в чёрном одеянии. На корточках она сидела чуть поодаль, у храмовой стены. Так необычно.

 — Вам плохо? — я спросил.

 — Да мне плохо. Мне очень больно.

 — Где болит?

Старуха поднялась и распрямилась. В ней отпеваемую я признал.

 — Так вы душа?! Что вас гнетёт? Чистилища боитесь? Страшного суда?

 — Не за свою судьбу сердечко ноет, — она махнула вслед уходящей со двора толпе. — Там деточки мои, дочь и сын.

 — Они скорбят. Вам что печалиться о них?

 — Сглупила я, подписав дом в дарственную на обоих. Сначала думала, по справедливости, чтобы не было ругни. А нынче поняла, что выгонит младшенького старшая, ведь он блаженный, а та на деньги шибко падкая — продаст жильё и пустит по миру его. Ведь он со мною жил — теперь как перст один. Ты не поможешь, милый человек?

 — Так чем же?

 — Присмотри за ним.

 — Успокойтесь и отправляйтесь по своим делам. Дом не панацея — был в бочке счастлив Диоген. А если разбегутся ваши дети — так знать судьба.

 — О горе тяжкое! — ссутулив плечи, старуха в стену кирпичную вошла.

Вслед за мной пришёл в беседку и отец святой. На столик свёрток положил:

 — Угощайтесь. На завтрак матушка блинов вам испекла — здесь с творогом, а вот с печёнкой. Какие любите? В бутыли молоко. Вкушайте.

 — Спасибо, — и чтоб не огорчить хозяина, за трапезу взялся.

Настоятель выждал паузу:

 — Была ли умершей душа?

 — Была, — прихлёбывая молоко, сказал. — Мы говорили. Она в печали — боится, что потомки не поделят отчий дом.

 — Так и сказала? — был протоиерея недоверчив тон.

Пожал плечами — хотите, верьте, мол, хотите нет.

Зачем же верить — мы проверим, подумал Михаил, а я услышал.

Смотрю, засобирался он идти. Ну, время промыслы поведать.

 — Вы слышали легенду Таганая? — достал котомку. — Отшельники из поколенья в поколенье в пещере жили — молились Богу и постились, а после бурь сокровища искали под вывороченными корнями. И находили.

Развернул котомку, достал мешок, а из мешка на стол струя самоцветов потекла.

 — Вот их богатства. Они по праву Творцу принадлежат, и церкви ими распоряжаться. Примите, батюшка.

Все чувства отразились на лице протоиерея — восторг и удивление, растерянность, испуг. Он попятился:

 — Нет, я не вправе. Если хотите, в епархию их отвезу. Или вы сами.

 — Хоть к патриарху, но только вы. А мне награда за труды ваше разрешение остаться при Божьем храме.

Протоиерей с трудом пришёл в себя.

 — Да-да, вольны остаться. Когда я из епархии вернусь, мы с вами о довольствии поговорим. А сейчас….

Когда окрестности тускнели, размывались, и город зажигал свои огни, «Рено» протоиерея к вратам церковным подкатил и посигналил.

 — Не спать, а бдеть! — приветствовал отец Михаил сторожа Степан Василича и отослал, — не семени за мной, к беседке я дорогу знаю.

Вошёл в моё пристанище и хлопнул донышком на стол бутылку дорогого коньяка.

 — Не спать, вставать и праздновать со мною.

Я опустил с груди Маркизу на пол и поменял горизонталь на вертикаль.

 — Позвольте угадать причину — клад приняли и вас повысили.

 — Не угадал, — весьма довольный протоиерей захохотал. — Впрочем, да, сокровища, конечно, приняли, пересчитали, оценили — там уйма денег. Такая что…. тс-с-с.

Отец Михаил подозрительно оглянулся на подступающую темноту — в ней силуэт маячил.

 — Степан Васильевич, лампадку нам сообразите. Себе стаканчик.

Сторож принёс керосиновую лампу и стакан гранёный.

 — Какой хитрец! — пожурил святой отец, составив рядом стеклотару — две рюмки и стакан.

 — Вы знаете, за что мы пьём? Так слушайте — нам тут школу воскресную построят для деток и странноприимный дом. Строительство буквально с завтрашнего дня начнётся. Решить лишь надо — сад потеснить или землицы прикупить у городской администрации. А?! Каково?! Ну, с Богом!

Мы с протоиереем пригубили, Василич хлопнул, крякнул, пошарил по столу глазами, занюхал рукавом.

 — Коньяк, сын мой, не заедают, — поучал святой отец.

 — А вам, — это он мне, — я должность подыскал — заведующего странноприимным домом. Согласны?

Конечно, нет. Да только спорить ни к чему: пока его построят — эксперимент я завершу.

Потом приехали из епархии — насчёт строительства. Лишь мимоходом протоиерей представил им меня. И после этого никто не вспоминал, не донимал — у всех свои заботы.

Оставленный в беседочной тиши, обдумывал величайший из своих экспериментов: как мне, пронзив пространство или время, достичь черты, что разделяет свет на тот и этот. Лишь, думал, там смогу Его я лицезреть — того, которого как будто нет, однако все в которого как будто верят. Достичь черты, переступить и вновь вернуться — весьма рисковая затея. Я не Орфей, чтоб нравиться богам. И не Геракл, их чтоб не бояться.

Перечитал всю библиотеку Михаила, пытаясь в каждой фразе найти намёк, скрытый смысл, потайную дверцу, способную в архангельское царство привести. И сколь ни бился…. Но не отступал.

Мне книги Фенечка носила: протоиерею недосуг — то служба в церкви, то крестины, то отпеванье, то венчанье…. А тут строительство свалилось….

Мне книги Фенечка носила, и мы сдружились. Общались мысленно. Но желание излечить ребёнка допекало и однажды допекло.

 — Есть у тебя гребёнка? — мысленно спросил.

Она покивала и подала расчёску.

Годится.

 — Сядь сюда. Позволишь мне косички расплести?

Она кивнула.

Как нежный шёлк пряди у ребёнка, а цвет — как грива ковыля, что волнами своими красит степи. Расчёсывал ей волосы расчёской, другой рукой приглаживал…. И в мозг проник тихонько. Пошарил — вот она, загвоздка, вот этот узел надо расплести. Запутались нейроны ещё в утробе, а может в миг рождения, который мог последним стать.

Расчёсывал ей волосы расчёской, другой рукой приглаживал и по чуть-чуть, ну очень осторожно распутывал хитросплетения в мозгу, лишившие её и слуха, и дара речи.

Внезапно вздрогнули Фенечкины плечи, и тельце худенькое напряглось — звук к ней прорвался.

Я голосом:

 — Ты можешь говорить?

 — Да, могу.

 — А слышать?

 — Я слышу же.

Повернул девочку к себе лицом, стал на колени, чтоб заглянуть в её глаза.

 — Хочешь дочкою моей стать?

 — Ты женишься на тёте Глаше?

На тёте Глаше? Гм.… Пожалуй, не готов.

За Фенечкино исцеление протоиерей Спасителю молебен посвятил и мне пенял:

 — Вот вам и чудо! Где наука ваша с её врачами? А молитва, когда она от сердца чистого доходит до небес и возвращается — вот вам и чудо. Какого надо вам ещё знамения и откровения? Немедленно креститесь и начинайте молиться за спасение души.

Но от крестительной купели пока что воздержался.

 — Не могу, святой отец, без веры.

 — Так ты поверь.

 — Верю, что человечество от обезьян произошло путём эволюции. А религия — это культура: как мусульманство у арабов, православие у славян.

 — Тогда откуда же к тебе души видение пришло?

 — Вот это и хочу понять. Когда пойму, тогда уж с чистой совестью к кресту пойду.

Фенечка быстро выучилась читать, писать, считать и сочинять. Прочтёт мне сказочку из детской книжки и замолчит, задумается.

 — Что не так?

 — Вот это и вон то.

 — Ну, тогда свой вариант рассказа излагай и не стесняйся, называй — других героев имена.

Малышке это только дай — был бы слушатель, фантазии хватает, а язычок болтает и болтает.

С Маркизой забавляясь, вдруг спросила:

 — А у неё котятки будут?

Откуда? То бессмертным не дано. И на ночь сна меня лишила.

Ну, ладно я — из ума выживший старик. Ну, пусть Саид — пёс не первогодок. Ну, а тебя, мурлыка, за что лишили счастья материнства? За то, чтоб нескончаемой чредой тянулись годы без любви и ласки? За то, что ты мне стала дорога, должна пожертвовать своими чувствами напрасно?

Промаявшись, к утру решился, распрограммировать Маркизу — вернуть ей радость материнства. А за одно — старение клеток и неминуемую в итоге смерть. Хотя со смертью погодим: будем живы — будем жить.

Через недельку красавица пропала. Потом явилась и начала полнеть — в животик подаваться.

 — Там у неё котятки?  — пытала Фенечка.

Протоиерей в беседку зачастил:

 — Холодно ночами? Потерпите — строительство вот-вот мы завершим, и переедите. А может быть, сейчас — ко мне иль на квартиру? Приход оплатит.

 — Вы не беспокойтесь — у нас всё хорошо.

 — Они-то в шубах, — на друзей моих хвостатых кивал настоятель. — А вам-то каково? Здесь, сын мой, не сельва колумбийская, здесь в сентябре бывает о-го-го.

 — В Таганайском гроте зимовал и в лютые морозы костра не разжигал.

 — Думаю, что до морозов дело не дойдёт — управимся.

А дни прекрасные стояли. И ночи тёплые — зря батюшка ворчал.

Однажды услыхал в ночной тиши мышиный писк — в коробке из-под обуви, что Фенечка в подарок принесла, родились шестеро котят. Беспомощные и слепые, и совершенно разные. Трое в мать — пёстрые такие. Четвёртый в серую полоску как тигр. Пятый — снежный барс, но с чёрным хвостиком. И лишь один, самый слабый из котят, был непонятной масти — трёхцветный.

Пошли советчики.

Степан Василич:

 — Вы отберите, который люб, а остальных — ведро с водой щас принесу — утопите.

На мой отказ:

 — Они же кошку вашу насмерть засосут.

Но у Маркизы всем шестерым хватало молока. Даже у маленького животик полным был всегда.

Глафира:

 — Топите, Алексей Владимирович, сейчас: когда откроют глазки — грех.

Спросил протоиерея, вправе ль я судьбу котёночью вершить. Он пожал плечами:

 — На что решитесь — такая их судьба.

 — И всё от Бога?

 — Да.

Через неделю они открыли глазки.

 — Смотрите, — Фенечка трёхцветненького подняла. — Какие мудрые у него глаза!

Взгляд голубых бусинок действительно являл осмысленность. И озорство.

 — Это кошечка.

 — Я назову её Принцессой. Вы мне подарите её?

 — Хоть всех бери. Как станет мать им не нужна, они твои.

Глафира:

 — Вот ещё проблема — дом полон кошек. Ведь говорила же, топи.

Проблема разрешилась сама собой. После удивительного исцеления стала Фенечка для обывателей святой. На неё ладно, что не молились. Но приходили и просили:

 — Положь мне ручку вот сюда, дитя.

И верили, что боли все уйдут. И уходили.

Когда ж узнали, что Фенечка котят пестует — за ними очередь: готовы тут же разобрать. Но я сказал:

 — Пусть подрастут — их от мамы рано забирать.

Мне доставляло немало удовольствия наблюдать, как кормит их Маркиза, как лелеет. И поучает. Как холку треплет за непослушание. Одной Принцессе с лап сходили озорства — как будто матери любимицей была.

Трёхцветная проказница возглавила борьбу за изгнание Саида из беседки. Тот на порог — она шипит, спина дугой. За ней котяток целый строй и все готовы в бой. Пёс зарычит — бежит Маркиза. Но их мирить, лишь сердце мучить, и гонит друга прочь, что защищал её не раз в тайге дремучей.

К чему Вас этим зоопарком утомляю? Мысль пришла — а почему хозяин жизни только человек? Разве животные думать не умеют? В том мире, что оставил я, главное — не пара рук, а голова нужна. С мозгами. И они есть у моих питомцев. Я докажу.

Тема настолько интересная, что хоть сейчас бросай задуманное и заново всё начинай. И начал, если бы не случай….

На отпевании как-то раз открылся путь к черте заветной. Вернее, я нашёл проводника — он обещал меня с собою взять. Лишь надо обождать. Всего шесть дней, пока душа прощается с землёю.

Сейчас в подробностях.

Омоновца Степана Буландо замучили в Чечне боевики. Пытали, били, истязали, но не сломили дух и не смогли заставить честь уронить, присяге изменить. Посмертно звание Героя ему дали и улицу родную в городе переименовали.

Остались без кормильца жена и маленькая дочь. Городские власти взяли на себя о них заботы — бесплатная квартира, льготы. И добрый всход дал корень Буландо — медалистка в школе, отличница в университете дочь его. Однажды за кордон бесплатную путёвку ей подарили городские меценаты. И надо же несчастию случиться — шофёр уснул, автобус в пропасть, среди погибших дочка Буландо.

Весь город провожал в последний путь её. Прекрасная в гробу она лежала — как живая, только не дышала. Венки из роз украшали ложе ей, и слёзы, отпевая, лил протоиерей.

Нашёл на клиросе девицу в белом одеянии.

 — Ты Света Буландо?

 — Как маму жалко. А вы кто?

Я рассказал. Ещё поведал, что целить могу, но этого мне мало. Хочу погибших к жизни возвращать, чтоб не было смертей.

 — Так не бывает, — она вздохнула.

 — Есть сила, которой подвластно всё. Тебя к ней скоро призовут. Возьмёшь меня?

 — Если не боитесь — да.

И мы условились, в полночь на девятый день здесь в церкви встретиться опять.

Шесть дней осталось.

Смотрел, как Фенечка с котятами играет, и думал о своём. Как прав был Билли, за леность меня ругая — столько времени коту под хвост. Ну, почему о жизни и смерти не задумывался в ту пору я, когда к услугам Разум свой предоставляла вся Земля? Был молод, глуп — такой ответ. Не устраивает? Нет. Ну, значит, Билли так избаловал меня, что думать не о чём и не хотелось. Вот парадокс: возможность есть — желанья нет, потом наоборот. Когда ж воистину разумен станет человек?

Скрип гравия, шаги к беседке. Покашливание сторожа Степан Василича:

 — Алексей Владимирович, к вам человек.

Костюм полуспортивного покроя, фигура развитая, правильные черты лица. Взгляд homo sapiens. А в руке….

 — Гладышев? Алексей Владимирович? Вам просили передать.

В руке серебряный браслет оптимизатора.

О, Господи, ты есть! Я верую, и сей же миг крещусь!

 — Вы инструктор перемещений?

Тот, покосившись на Василича, ответил:

 — Да. И флаер тут, неподалёку, ждёт меня. Иль нас обоих — как скажите.

 — Нет, ступайте — я остаюсь. Когда потребуется, свяжусь.

Он ушёл. Я любовался на браслет, не решаясь на руку его одеть. А по щекам и бороде катились слёзы….

 — Вы плачете? — сторож мялся у порога, не решаясь, уйти или присесть.

 — Иди, Степан Василич, весточка с родины — как не зареветь.

Ушёл и сторож.

 — Я, Фенечка, прилягу — уморился. Возьми котят и погуляй в саду.

Один остался, и браслет защёлкнул на запястье.

 — Здравствуй, Билли!

 — Здравствуй, дорогой.

 — Обнять тебя, поверь, так хочется.

 — Я уже обнял.

 — В жилеточку поплакаться.

 — Ты поплачь. А я пока сканирую твои мозги. Тут наворочено…. Присвистнуть хочется.

 — Ничего не трожь! Пусть будет всё, как есть. Сканируй память — сам поймёшь, что пережито.

 — Событий густовато. Вижу травму черепную — сдвинуты мозги. Но как ты выжил?

 — Смотри, смотри. Не только выжил, но и преуспел во многом.

 — «Ничего не трожь». Тебе стекляшка эта не мешает?

 — Напротив — помогает. Смотри, смотри — я ещё сам во всём не разобрался. Быть может, что-нибудь подскажешь ты.

 — Ну, хорошо. С наскока не решить: мы больше не расстанемся — к чему спешить.

 — Давай не будем больше расставаться — мне страшно без тебя. Скажи, наша Земля всё также хороша?

 — Ещё прекрасней стала. Освоены планеты, солнце под контролем. И космос больше не таит угрозу.

 — А Настенька нашлась?

 — Увы, Создатель, нет.

 — И нет контактов с гуманоидами?

 — Нет.

Я помолчал, о дочери печалясь.

 — Билли, я в тему влез, в которой очень неуместно меня Создателем считать, и называть.

 — Что такое?

 — А ты ещё не понял, над чем работают мозги?

 — Тут всего…. Над чем?

 — Я души умерших умею различать, общаться с ними, понимать.

 — Опять за старое. Часом не тронулся в отсутствии меня?

 — Вот и проверим — мне скоро рандеву с такою предстоит. Ты взглянешь на неё через мои глаза, послушаешь ушами, поговоришь….

 — Ну, хорошо, не будем пустословить — увидим и решим.

 — Но, Билли, суть эксперимента в том, что встретиться хочу с Создателем, который жизнь дарует.

 — Ты знаешь, с сумасшедшими не спорят, и я не буду. Для чего?

 — Чтоб убедиться, что он есть.

 — И только то? Не проще просто верить?

 — Когда увидишь все способности мои, поймёшь — болезни вижу я насквозь, умею исцелять. Лишь жизней прерванные нити не могу связать. А ты не научился?

 — На всех есть клеточная база данных — клонируем внезапно умерших землян.

 — Но это ведь совсем другие люди. Кстати, с Костиком ошибся ты. Теперь я понял: не память генную он потерял, а душу. Сознание спаслось в оптимизаторе, и без души был зомби он. Вот суть жестокости его.

 — Пусть будет версия — в неё поверю, когда увижу то, что видишь ты. И всё-таки скажи, зачем во лбу стекляшка у тебя — она ведь нервными окончаниями оплетена. Ты сам не зомби, биоробот?

 — Ты смотри, смотри — не всему, что имею и умею, могу дать объяснение….

Шесть дней мы с Билли ворковали — я, в беседке лёжа, закутавшись в одеяло, он, ковыряясь в моём мозгу.

Во мне участие приняли.

Отец Михаил:

 — Вы не заболели часом — всё лежите и лежите? Давайте доктора я позову.

 — Не надо, всё в порядке у меня. Лишь ностальгия, но она сама пройдёт — дайте срок.

Степан Василич подтвердил:

 — К ним человек намедни приходил.

Фенечка книжку принесла:

 — Послушаешь меня?

 — Да-да, конечно же, дитя.

И Билли:

 — Послушай, друг, и ты. Эту девочку я излечил от немоты.

 — Ты многого достиг в развитии ума — тобой горжусь и кой чему учусь.

 — То отличительная черта твоя — красть знания.

 — Знакомо мне твоё брюзжание….

Шесть дней прошло, наступила условленная ночь.

Перед полночью Василича я попросил, храм открыть и в нём меня закрыть до самого утра.

Звеня ключами, он ворчал:

 — Что за блажь? Ну, были б вы Хомой, а в церкви панночка лежала….

Полная луна сияла сквозь окон витражи. Гулко под сводом раздавались мои шаги.

 — В чём-то сторож прав, — Билли сказал. — На счёт блажи….

 — Помолчи. До полночи далёко?

 — Хватит времени в дверь постучать или окно разбить, чтоб сторож прибежал.

 — Ты трусишь?

 — Мне чего бояться? Дрожь чувствую в тебе.

 — Страх неизвестности в крови у человека. Да ты ведь меня зомби мнил. Теперь, наверное, поверишь, что я живой?

 — Полночь. Где панночка твоя?

 — Да вот она.

С иконы Божьей Матери к нас силуэт спускался….

А. Агарков. 8-909-071-13-94

п. Увельский 2011г.



© Сантехлит, 2011

Опубликовано 21.02.2011. Просмотров: 785.


назад наверх


   назад наверх

  Тематические ссылки
© 2005-2012 Мир Вашего Творчества