творческий портал




Авторы >> Zebr


Химик (полная версия)

[i][right]Посвящаю своей жене Т. в благодарность за поддержку и терпение.[/right][/i]

[right]Местами слетает форматирование — двойной перенос строки, где нашел — заменил звездочками.[/right]

— Все еще болит?

— Да.

— Прости.

— За что? За то что толкнул безумного бомжа?

— За то, что причинил боль.

— Я не чувствую физической боли. Совсем. И никогда не почувствую.

— У тебя слезы?

— Это болит не тело. В слезах нет твоей вины.

Мне захотелось встать и уйти. Свою вину перед этим человеком я, казалось, уже загладил. Он видимо хотел поговорить, а мне совершенно не нравиться разговаривать с сумасшедшими. Что меня останавливало? Может запоздалое раскаяние? Или ссадина темнеющая запекшейся кровью на виске моего собеседника? Может быть.

***

Конец рабочего дня мы с Олегом отметили традиционно — приложились к бутылочке Чивас Ригал. Счета, переговоры, мозговые штурмы, снова переговоры. Тендеры, тендеры, тендеры, откаты. "От этого можно сойти с ума, и уйти молится в леса," — выдал Олег любимую фразу и прикусил шоколадку. В чем-то он прав. Только сойти с ума не от работы, а от лжи, неискренности, злого, неистового упорства, которыми только и можно сейчас зарабатывать деньги. Хорошие, реальные деньги. Впрочем об этом лучше молчать. Если крысиный король скажет, что в норе плохо пахнет, то подданные просто выгонят его из этой норы. В изменившихся условиях альфа становится омегой. Мне очень не хотелось быть омегой, и по этому я о многом молчал. Даже с ближайшими коллегами. Даже под Чивас Ригал.

В половине восьмого мы спустились в холл. Я утвердительно кивнул начальнику охраны в ответ на вопрос, ставить ли уже на сигнализацию здание. Прикинул количество выпитого. Привычно пересчитал на чистый спирт. На 200 скотча получалось грамм 80. Лет пять назад взял за правило, не садиться за руль, если выпито больше 100 в спирте. Дело не в полиции — ее я не боялся совсем. Просто после этого порога стремительно падала концентрация, и чрезмерно росла самоуверенность. По той же причине и с тех же пор не смешивал разнородные напитки. Пересчитывать становилось сложнее, и конфликт жидкостей мог варьировать реальную цифру до одного порядка в любую сторону. Чистой воды рулетка.

Сегодня можно. Туарег бодро рыкнул поддерживая меня в принятом решении, в ответ я погладил его по обтянутой карбоном торпеде. Легко спрыгнув с тротуара на котором был припаркован, мой застоявшийся конек резво помчался сквозь светлый летний вечер. Не глядя ткнув в экранчик магнитолы, включаю музыку. Агрессия, жажда жизни, ритм. Музыка снимала стресс лучше алкоголя. Ради таких моментов стоило существовать. Город услужливо подставлял колесам автомобиля свои шершавые асфальтовые ладони. Подрезав нерасторопную дамочку на фиате я свернул в проулок в сторону ночного универсама. Узкой улочкой крупный автомобиль пробирался осторожно и неторопливо, словно опасаясь ободрать свои антрацитовые бока.

Он появился совершенно неожиданно. Сутулая худощавая фигура словно воплотилась прямо перед капотом. Ближний свет не позволял разглядеть лицо, но высвечивал длинные всклокоченные волосы поверх грязного рубища из жуткого подобия пиджака, джинсы не по размеру и утягивающий их матерчатый шнур. Пока мозг осознавал увиденное, пока старательно вырисовывал картину с распластавшимся телом на капоте, разбитое лобовое стекло залитую кровью сальную седину... Пока серое вещество занималось творчеством, спинной мозг отдавал приказ ноге, которая уже яростно вдавливала педаль тормоза. Все-таки хорошо иметь четкую установку. Еще 50 грамм в спиртовом эквиваленте, и спинной мозг среагировал бы на долю секунды позже, и несчастные 60 км/ч погасились бы тремя метрами дальше. Но я успел. Проклятый старик! Внутри все клокотало от ярости щедро замешанной на страхе и адреналине. В ушах еще стоял воображаемый звук удара, когда я, выскочив из машины, уже стоял рядом с терпилой.

— Сука!

— Я ждал тебя.

— Дождался! — приподняв безумного старикашку за грудки, я встряхнул его неожиданно легкое тельце и швырнул на дорогу.

Он летел, плавно, как в замедленной съемке. Так медленно, что даже ярость во мне успела погаснуть. Он отлетел почти на два метра, упал навзничь и, ударившись головой о бордюр, замер в неестественной позе.

***

Олег второй раз опрокидывал пузатую бутыль, на треть наполняя широкий толстодонный стакан янтарной жидкостью.

— Еще одна хорошая новость. Ребята химики синтезировали вещь одну. Крайне интересную. — Он пододвинул ко мне вазочку с колотым шоколадом. — Хочешь опробовать?

— Я за рулем сегодня. Как она?

— Не тормозит, не тупит, открывает скрытые возможности, разворачивает подсознание.

— Прямо панацея. Сам пробовал?

— Нет. Приберег для компании. — Олег улыбнулся доставая из кармана запаянный пакетик с двумя белыми шариками. — По одной?

— С алкоголем можно?

— Угу. Не взаимодействуют совершенно.

***

Старик... Нет не старик — мужчина лет сорока — пятидесяти лежал на водительском сидении, опущенном мной почти в горизонтальное положение. Из раны на голове обильно текла кровь пропитывая спутанные, но неожиданно чистые волосы. Перекись водорода шипела, превращая красные струйки в бурую пену, которую я старательно стирал клочками одноразовых полотенец. Сколько крови в таком сухом тельце. Рулон почти кончился, когда мужчина открыл глаза. Желтый свет в салоне не давал рассмотреть их цвет, только оттенок. То ли светло-серые, то ли голубые. Или бледно-зеленые?

— Живой?! — Полу утвердительно спрашиваю его я.

— Ты так думаешь? — Полушутливо отвечает он.

— Юморист. Ты чего под машины бросаешься? Жить надоело?

— Не под машины. Только под твою. Угости кофе?

Наглый бродяга, однако мне это нравится! Что-же, по крайней мере рыбой от него не пахнет — салон не провоняет.

— Поехали. Можно и покрепче напиток выбрать.

Мужчина вылез из машины и открыл заднюю дверь.

— Кофе. И минералку.

***

Круглые светильники мягко разбавляли своим молочным светом сумерки, оседающие на столики летнего кафе. Люблю такие забегаловки. Здесь чувствуется свобода и одновременно единение с природой, с миром. Тоже, конечно, самообман, но до чего приятный. Мы сидели на террасе, окруженной порослью декоративных кустарников. Днем эти кустики смотрелись как скелеты, с натянутой поверх костей маскировочной сеткой, но сейчас, пропитанные тьмой они превращались в нерушимую живую стену, надежно защищавшую уют редких посетителей.

Чиваса в меню не оказалось, пришлось заказать Коня. В меню их было два, выбрал белого. Мужичонка, верный своему слову, попросил эспрессо, бутылку минералки и пустой стакан. Когда все принесли, он перелил кофе в стакан и долил до краев газированной водой. У него точно не все дома. Я глотнул виски и совершенно не почувствовал его вкуса.

— В моих слезах нет твоей вины. — Повторил сидящий напротив меня человек.

— Вот ты вроде и не пил, а несешь полный бред. Ты меня ждал? Боли не чувствуешь? Сопли еще распустил.

По его давно не бритой щеке катилась слеза. Он внимательно смотрел на меня своими живыми глазами. Оказывается они были небесно-голубого цвета с темно-синим ободком вокруг радужки.

— Что пялишься? — Я не собирался церемонится с попрошайкой.

— Ты сегодня два раза меня убил. Неужели после этого сложно быть чуточку вежливее?

— Что за бред ты несешь? — С угрозой спросил я его и вспомнил...

***

Потрепанным пиджаком он проехался по капоту и головой влетел в лобовое стекло. Защищая от острого крошева лицо, я поднял руки, и по локтям тут же ударила подушка безопасности. Осыпанный тальком и стеклянными осколками, придавленный эластичным шаром, я бился и вопил, проклиная этот мир, этот город и его жителей, себя, свою машину... Где-то совсем рядом истошно закричала женщина. Нож. Он слева в двери. Острым лезвием вспарываю тонкий нейлон и понимаю бессмысленность своих действий — подушка сдувается сама.

Его голова, пробив стекло, вошла в салон. Глаза широко открыты, щека порвана. Он смотрит на меня мертвыми глазами, обнажив зубы в улыбке Гуимплена. Скорая приехала минут через пять, полиция — через восемь. Последних вызвал я. Позвонил Андрею, и он прислал своих, чуть позже приехал сам.

— Ты сегодня в реальное говно вляпался, — подполковник щелчком выбил пару тонких сигарет из черно-полосатой пачки, протянул одну мне.

— Спасибо, Андрюх. Чего ты при параде?

— Это по тому что ты у нас везучий! — Он прикурил и добавил обреченно. — Дежурство у меня сегодня. Повинность такая, слышал? Надо время от времени поработать.

— Ясно. Что с этим?

— А что с ним? Готов!

— Юморист. Что он под машину бросился? Жить надоело?

— Может пьяный? Посмотрим. Кровь на анализы сдадим. — Он посмотрел на меня и ободряюще хлопнул по плечу. — Что-нибудь обязательно найдут. Я тебе гарантирую.

— А у меня?

— А у тебя — нет! Но сам понимаешь, энтузиазм нужно кормить. Понимаешь ведь?

— Да.

***

Он весил килограммов 35 — 40, не больше. Я легко поднял его и перенес в машину, уложил на водительское сиденье и опустил спинку. Достал аптечку.

Шипела перекись и бурая пена стекала по его седым волосам, пачкая кожу сиденья. Полотенце давно кончилось, а кровь все лила и лила. Пришлось достать из багажника тряпку.

Когда я вернулся, он был уже мертв. Широко открытыми, стекленеющими глазами он смотрел на меня. Я оглянулся. Метрах в семи стояла женщина лет сорока, жадно всматриваясь в мою машину.

— Сигаретки не найдется? Человеку плохо, покурить просит! — Громко произнес я в ее сторону.

Она мотнула головой и отвернувшись сутулой походкой засеменила прочь.

Разодрав тряпку на два неравных куска, я обмотал одним голову трупа, так что бы окровавленные волосы не пачкали мою машину. Перекинул тело на пассажирское сиденье, оставшимся куском старательно вытер свое.

Этот мост ремонтировали уже шестой год. Расширяли с четырех до шести полос. Все это время приходилось проезжать по двум. В другой ситуации стоило избегать этой дороги, но сейчас она была очень кстати. Что бы отодвинуть знак "кирпич" пришлось выйти из машины. Вернувшись, гашу габариты и крадучись проезжаю по выщербленному покрытию. Особая осторожность не нужна — в это время машины проезжают не часто. Не один я не люблю это место.

Открываю пассажирскую дверь — она почти задевает куцее ограждение над шестиметровым провалом. Машина скрывает меня от случайных взглядов редких водителей. Дело за малым. Снимаю тряпку с его разбитой головы. Где-то в багажнике лежала пара бутылок водки. Не видно без подсветки, вот... Да, это она. Водка смывает с головы убитого пену от перекиси. Запах тоже не помешает. Такого не будут вскрывать.

Тело упало с моста на едва различимую насыпь железной дороги. На глухой удар не ответило даже эхо.

— Земля тебе пухом!

***

— Это бред. Галлюцинация. Такого не может быть, просто по тому что не может... — В жидкости отражается молочный свет шарика фонаря. Мои пальцы побелели от усилия, с которым сжимают тонкое стекло стакана. Еще чуть-чуть и оно треснет, впиваясь крошевом осколков в ладонь моей левой руки. Правая поддерживала голову, ставшую неожиданно тяжелой. Все не реально, и существует только этот стакан, блеск отражения в налитой жидкости и тяжелая голова.

— А вдруг это реальность? Бывают ли галлюцинации на столько яркими? Такими отчетливыми? — Ладонь моего собеседника накрыла стакан. Морщинистая кожа словно впитала тусклый отсвет, и наваждение стало таять.

— Кто ты? Что это было?

— Фантомные воспоминания. Они словно невыносимая боль, которой на самом деле нет. — Он смотрел своими, такими живыми, глазами на меня. Кажется с сочувствием?

— Кто ты? — Воспоминания опять нахлынули волной, и лишь в сопереживании этого странного бродяги я находил утешение.

— Не знаю. Скиталец. Пилигрим. Вечный жид.

— Еврей?

— Нет. — Его по видимому развеселило мое предположение, и щетинки на его морщинистом лице приподнялись, оживленные беззлобной улыбкой. — Хотя кто знает? Родословную не вел — утверждать не могу. И приложи к руке салфетку, не стоит пугать официантов.

Только сейчас я обратил внимание на три глубоких, длинных пореза на руке. Откуда?

***

— Ложь! — Закричал я и ударил кулаком с зажатым в нем стаканом по фактурированному дереву искусственно состаренной столешницы. Стакан разлетелся в дребезги. Три крупных осколка прорезали мою кожу, входя в плоть до самых костей. Боли не было.

***

Стакан цел. Но сквозь салфетку сочится кровь. Боли нет, но те чувства которые клокотали во мне, почти невозможно передать словами. Животный ужас, дикий восторг, неутолимое любопытство, страшная опустошенность, подавленность. Все это одновременно. Оглушающе. Ослепительно. Ярко. Больно. Жгуче. Сладостно.

— Терпи, мальчик, терпи.  — Его ладони накрывали мои, и мучительное наслаждение словно отползало, пряталось в мрачных пещерах подсознания.

— Разожми пальцы, — я послушался этого тихого, но властного приказа. Он взял салфетку, отер ею мою ладонь, дрожащие пальцы. Из под пропитанной красной влагой бумаги проглянула чистая, неповрежденная кожа.

— Кто ты такой? — Кажется я шептал, но он вздрогнул, будто я на коленях молил его ответить.

— У меня больше нет имени. Но если ты все же хочешь меня как-то называть, то называй... Химиком.

***

Химик рассказывал, а я внимательно слушал. Все о чем он говорил, могло бы показаться параноидальным бредом, если бы не фантомные воспоминания. Сказанное было необходимо мне, как воздух. Больше. Отставив в сторону недопитый виски, я заказал себе зеленый чай, чем заслужил молчаливое одобрение собеседника.

Он действительно был химиком. В той далекой стране великих возможностей и светлого будущего. Ведущий специалист в крупном НИИ, красавица жена, друзья. Свой дом в закрытом поселке поблизости от северной столицы. Машина — копейка. О чем можно еще мечтать человеку, не дожившему еще и до тридцати? Разве что о светлом будущем. Химик был идеалистом, но не был слепым. Он видел, как сквозь блеск и величие немногих проглядывала нищета большинства. Жизнь не была совершенной и тогда, как не стала и сейчас. Страна вела перманентные войны на крошечных территориях стран-побратимов. А внутри ее самой зрели метастазы преступности, алкоголизма, безразличной усталости "снизу" и алчного честолюбия "сверху". Войны щедро снабжали человеческим материалом преступность — бывшие солдаты охотнее брали в руки оружие, чем становились к станкам. Росли очереди и патлы нигелизствующей молодежи. Картина эпикриза не могла не напугать любого думающего и небезразличного человека.

Химик не был безразличным, а способность думать и анализировать в его профессии была поистине необходимым качеством. Он верил в то, что таинственное волшебство и математическая точность выбранной им области науки, ее неисчерпаемый потенциал могли вылечить общество. И он принялся колдовать над "лекарством для страны".

В его лаборатории синтезировались стимуляторы, антидепрессанты, анаболики, миорелаксанты, анестетики. Целая серия "Кремлевских таблеток" обязана своим появлением таланту Химика и его коллег. Только все эти вещества были далеки от искомой панацеи. В лабораторию регулярно поставлялись препараты, экстракты и реагенты со всего мира. К клетках усердно плодились мыши, только лишь для того, что бы стать "подопытными кроликами", а затем — исследуемым материалом. Тестовые образцы испытывало министерство обороны, готовые препараты находили своих потребителей среди фармацевтов, ветеранов многочисленных войн, преступности, сильных мира сего. Химик был востребован и практически ни в чем не получал отказа. Нужна магнитная центрифуга? Пожалуйста! Листья коки собранные четыре часа назад? Запросто! Высшие животные любых видов? Легко!

У Химика было все. Не было только удовлетворения. Он придирчиво исследовал вещества, изучал их формулы, сжигал в бесцветном пламени, вводил всеми доступными способами и с разной периодичностью животным и людям. До "лекарства для страны" не дотягивало ничего. Одни вещества вызывали зависимость, другие мгновенно распадались в организме, третьи порождали тяжелые побочные эффекты, четвертые убивали мышей, но совершенно не действовали на приматов.

В какой-то миг молодой ученый понял, что оказался в патовой ситуации. Синтезировать практически любое вещество не представляло для него особой проблемы, но предугадать все его свойства было практически невыполнимой задачей. Один замещенный атом превращал практически безобидный углеводород в страшный яд. Молекулы с одинаковыми эмпирическими формулами, но различной структурой отличались по своим свойствам кардинально. На исследования всех созданных веществ уходило слишком много времени — этот путь вел в тупик. Лаборатория работала, выпуская проверенные вещества, синтез которых в промышленных масштабах был невозможен, или не нужен. Финансирования хватало, даже в самые тяжелые для страны периоды, но это только больше угнетало Химика.

Что может быть хуже понимания собственной несостоятельности? Наверно только ощущение беспомощности. Человек всегда претендовал на роль Бога, пусть даже в рамках своей профессиональной сферы. Создание уникального вещества, способного продлевать жизнь, стимулировать физическую и умственную активность, не изнашивая при этом организм, действовать максимально длительно, "раскачивать" мозг до 100% КПД — это ли не мечта? Это ли не посильная задача для богочеловека?

Химик решил оставить путь спонтанного синтеза и перейти к модернизации уже существующих веществ в сторону приближения их характеристик к искомым. Интересной в этом аспекте представлялась работа заокеанских коллег успешно синтезировавших ряд веществ, которые стимулировали, или блокировали работу нейромедиаторов, а иногда и полностью их подменяли. Дофамин — ключ к продолжительности жизни, серотонин — "регулятор боли", адреналин — стимулятор. После ряда неудачных попыток вещество с весьма многообещающими характеристиками было найдено. Оно было уникально по своей природе, полностью подменяло несколько важнейших нейромедиаторов и в процессе метаболизма создавало еще несколько второстепенных. Будучи однократно введено грызунам, оно находилось в их мозгу спустя неделю, месяц, полгода в неизменных концентрациях. Подопытные животные проявляли удивительные признаки градации. Мыши, к примеру, проходили тест с лабиринтом безошибочно — с первого раза. Вещество не передавалось потомству, не разрушало ткани организма, стимулировало мозговую деятельность, эффективная доза для перорального применения исчислялась в микрограммах.

***

— ...назвали его "Панацея — 16". Это было шестнадцатое синтезированное по новой концепции вещество. — Химик замолчал, погрузившись в воспоминания. Я не решался его потревожить, и только подошедший официант вывел его из задумчивости. Химик попросил еще минералки и продолжил свой рассказ только после того, как ее принесли.

— Глупо. Глупо пытаться обмануть законы природы. Играть с разумом, строить из себя Бога — преступно. Смешно — я пытался "исправить" человеческий мозг вытяжкой из злаковых паразитов. Уже тогда следовало обратить внимание на знаки, указывающие на сколько опасное вещество создано. Тогда я списывал все на простые совпадения, а сейчас знаю, что совпадений не бывает. Ничего не происходит "случайно". У животных, под действием препарата появлялись ретроспективные знания. Они предвидели. Грызун начинал проявлять признаки беспокойства минуты за три — четыре, до того как ему должны были ввести вещество. Но пищу с ним принимал, можно сказать, охотно, инъекцию переносил спокойно и терпеливо. Будто уже знал, что происходит. Крысы после введения легко открывали довольно сложные замки клеток и убегали систематически. А если грызуна планировали препарировать... Он отчаянно сопротивлялся до последнего момента, кусался, часто выпрыгивал из клетки, стоило лаборанту чуть приоткрыть дверцу, и пытался бежать. При этом перед опытами не угрожающими жизни животного, оно оставалось совершенно спокойно, позволяло брать себя в руки, переносить, возвращать в клетку.

Кризис, пусть не сильно, но все же повлиял и на на нашу лабораторию — высших приматов привозить к нам перестали. Эксперимент на этих животных дал бы потрясающие и устрашающие результаты. Увы, единственным высшим приматом на котором можно было провести испытание был я сам.

***

— Знаешь, что такое смерть? Это главное событие в твоей жизни, конец земного существования, бытия. Экзамен, на котором приходится отвечать за все, совершенное с момента рождения и до последнего вздоха. Тому, кто не умирал, не возможно даже представить, что будет "после".

— Но ведь ты умирал? Ты то можешь сказать, что "там"? — Я смотрел на Химика, со страхом и надеждой. То о чем он рассказывал представлялось нереальным, но когда он говорил, я чувствовал себя путником в пустыне, случайно набредшим на оазис, и жадно пьющим воду. Его слова утоляли мою жажду, остужали горящую внутри страсть, спасали от чего-то невыносимо страшного.

— Умирал. Там, за чертой ничего нет. Только тьма разрывающая твое существо на части. Тридцать две жизни, прожитые мной заканчивались пустотой. Все варианты, все дороги, что я прошел кончались тьмой. Есть только один путь, который ведет в слепящий, негасимый свет. В твою новую жизнь, которая вспыхнет словно бриллиант в солнечных лучах. Последняя, самая правильная смерть в моей жизни. Она есть, будет, и из нее уже не понадобиться возвращаться.

***

Точно отмеренная дозировка — 32 тысячных грамма, одна капля раствора нанесенная на рифленую основу вафельной пластинки. Ничего пугающего и страшного, кладешь на язык, спустя минуту запиваешь водой. Через полчаса — теоретическое время, когда препарат должен начать действие — никаких изменений не наблюдается. Дыхание ровное, пульс слегка учащен — это может быть просто волнение от эксперимента. Мысли чисты и спокойны. Ни тошноты, ни страха, ни боли. Легкое разочарование преследовало Химика. Препарат не работал.

Молодой ученый возвращался домой. Охранник привычно кивнув то ли Химику, то ли розовому пропуску на лобовом стекле, нажал на кнопку, заурчал механизм откатывая в сторону створку железных ворот буро-зеленого цвета. Маршрут, отработанный до автоматизма — поворот на *кова, затем на проспект, полчаса езды по вечернему городу, с развязки направо, 13-й километр, под указатель на *ное. Сорок пять минут езды, без пробок и неожиданностей.

Скучный, приевшийся маршрут. С проспекта Химик свернул на дублер — добраться до дома можно было другим путем. С тремя лишними светофорами на двухполосной дороге, по спальному району. Время было, разнообразие привлекало. Шестиэтажные хрущевки постепенно оживали гирляндами света окон. Усталые прохожие с продуктовыми пакетами сонно перебегали дорогу, всхрапывали под капотом невидимые шестьдесят лошадей двигателя. Даже не смотря на неудачный эксперимент, жизнь была прекрасна.

Семь лет жизни не охладили отношения Химика с женой. Войдя в прихожую он поставил портфель на полку для обуви, обнял жену, поцеловал в пухлые губки.

В гостиной шуршал синевой телевизор, мужчина опустился на мягкий польский диван, поблагодарил свою половинку за предложенный кофе. На экране диктор в строгом костюме рассказывал про крупную аварию на одной из магистралей города. Кадр со студией сменился съемками с места происшествия. Пылающий факел охватил всю улицу, суетливые пожарные заливали пеной искореженный остов бензовоза и несколько пылающих машин рядом.

— Смотри, прямо на проспекте! Как ты проскочил? — Жена с беспокойством смотрела на Химика, и он вспомнил, "как проскочил".

***

С проспекта можно было свернуть направо, но две узкие полосы, ограничение скорости по спальному району, несколько лишних светофоров совершенно не добавляли поездке удобства. Проехав поворот Химик переключился на третью, перестроился на левую полосу, обгоняя плетущийся по средней бензовоз. Тонированная девятка предприняла тот же маневр, но ее водитель решил обойти рыжую цистерну справа. Две легковушки встретились перед неуклюжим КАМАЗом, на разделительной между левой и средней полосами. Камаз резко вильнул в сторону, пытаясь объехать неожиданное препятствие, и неумолимая инерция стала заваливать его на бок. Химик не успел даже вскрикнуть перед тем, как вспыхнуло, льющееся из разорванного чрева бензовоза топливо. За доли секунды адское пламя охватило своих жертв, весь мир, и на Человека обрушилась тьма, мгновенно разорвавшая его душу на куски.

***

Бежевая вафельная облатка с невидимой капелькой "панацеи" на ней медленно таяла на языке. Спустя положенные полчаса никаких изменений не наблюдалось. Эффект отсутствовал и спустя три часа, когда химик выезжал из автоматических ворот закрытого НИИ. Домой он ехал неторопливо, через спальный район.

С дежурным поцелуем обнял жену, сняв верхнюю одежду, вошел в гостиную. Опустился на мягкий диван, поблагодарил жену за кофе. По телевизору шел выпуск новостей — крупная авария в центре города.

— ...Как ты проскочил? — в голосе жены звучала тревога.

Чашка с горячим кофе выпала из внезапно ослабевших пальцев Химика. Бурая, горячая жидкость мгновенно впиталась в ткань штанов. Боли не было.

***

— Жена уходила от меня семь раз. — Горечь наполняла слова собеседника. — Дважды я бросал её. Дважды мне вручали Нобелевскую премию за открытие, девять раз меня убивали. — Химик посмотрел на меня. — Из них ты — дважды. Тридцать два раза меня встречала тьма. Наш с тобой разговор, лишь тонкая тропинка к другому, правильному выходу из этой жизни. Почему так? Не знаю. Одно мне ясно с предельной четкостью. Человек в своей свободе воли не является автором происходящих с ним событий. Человек лишь выбирает из множества уже проложенных для него дорог.

— Скажи... Та таблетка, которую я...

— Да, это она. Панацея. Несколько раз я уничтожал, даже сжигал лабораторию, свои записи. Но так или иначе формула вновь приходила в мир. Сотни человек были знакомы с моими исследованиями. Институт — как огромный муравейник, все особи которого делают общее дело. Даже на столько сложный и уникальный опыт может быть повторен. Это наука. В последнем, в этом варианте моей жизни "панацея" создана шесть месяцев назад. Служба Безопасности открыла доступ к архивам небольшой группе ученых. В результате, тщательно скрываемая мной формула воссоздана вновь. Это судьба.

— Но ведь это не так плохо — знать свое будущее? Способность изменить свое прошлое? Разве не так? — Я смотрел на свою ладонь, вспоминая порезы, следы от которых остались только в моей памяти.

— Предназначение человека — сделать выбор. Один и только один раз, не выбирая из сотен возможных вариантов. Иначе результатом его жизни будет вечная тьма.

— Зачем, зачем ты мне все это говоришь, если изменить я уже ничего не смогу? Зачем рассказываешь о тщетности попыток?

— У тебя еще есть шанс. Ты не умирал. Точка не поставлена. Все что тебе нужно сделать — один раз сказать "нет".

***

Олег подхватил пузатую бутыль и уверенно наполнил стаканы янтарной жидкостью, ровно на одну треть.

— Ребята химики синтезировали одну вещь. Очень любопытная. — Поставив на стол полупустую бутыль, он взял кусок шоколада из вазочки, а затем пододвинул ее мне. — Хочешь опробовать?

— Нет.

— Ты за рулем сегодня? Она не седативная, на реакцию не влияет, мозги стимулирует! — Олег уверенно улыбался, словно зная,что я не откажусь.

— Нет, Олег. Сегодня я вызову такси. И тебе не советую рисковать своей судьбой ради сомнительного удовольствия.

Лицо коллеги приняло растерянное выражение.

— Раньше ты не отказывался!

— Все случается в первый раз. — Не притрагиваясь к стакану, я поднялся с кресла. — И знаешь, ты можешь принять эту штуку, — я кивнул на лежащий перед Олегом целлофановый пакетик с двумя невзрачными белыми шариками, — но тогда я тебя уволю.

***

Такси пришлось ждать минут пять. Начальник охраны вызвал машину по моей просьбе. В большом городе, с дикой конкуренцией, войной за каждую копейку, можно позволить себе не ловить частников. Не приедет одна машина — значит приедет другая. По пути к лимонно желтому автомобилю с черными шашечками на двери, я погладил по антрацитовому боку своего Туарега.

— Прости, старина, сегодня мне за руль нельзя.

Сев на заднее сиденье, я назвал водителю адрес.

— Зьинаю, — с восточным акцентом отозвался он, и автомобиль сорвавшись с места полетел сквозь светлый летний вечер.

— Можно не гнать, я не спешу. — Таджик согласно кивнул.

Мы уже были в полутора кварталах от моего дома, когда такси подрезал юркий фиат. Таксист резко вдавил педаль тормоза, выдал каркающую тираду на непонятном языке. От резкого торможения мотор заглох. Что-то недовольно курлыкая, водитель повернул в замке зажигания ключ. Сквозь скрежет стартера, откуда-то справа, из переулка, донесся звук удара.

— Стой. Слышал?

— Машин врезался. Пириехальы пошти, там не нужно. — Слегка раскосые глаза смотрели на меня, таксист ждал решения.

— Нужно. Я выйду здесь. — Не считая, я достал из бумажника несколько купюр, кинул их на переднее пассажирское сиденье и вышел не ответив на корявое "спасибо".

***

Фиат стоял на середине дороги. Женщина-водитель, судорожно вцепившись в рулевое колесо, испуганно уставилась на распластанное по капоту ее маленького автомобиля тело.

Бродяга в потрепанной, но неожиданно чистой одежде, в неестественной позе лежал на машине, пробив макушкой лобовое стекло. По седым волосам стекала на торпеду кровь. Взяв бродягу за запястье, я почувствовал слабое, но отчетливое биение пульса.

— Аптечка есть? — Женщина перевела на меня взгляд, на ее глаза наворачивались слезы. Сморгнув, она неуверенно кивнула.

— Достаньте. Быстрее!

— Скорую надо, — неуверенно произнесла она, с видимым усилием заставив себя отпустить руль.

— Я вызову, достаньте уже аптечку! — Прикрикнул на нее я, набирая на телефоне экстренный 112.

— Скорая? Улица *ея 32! Дорожная авария, пострадал человек. Да, я дождусь.

Человек на капоте слабо пошевелился и открыл свои небесно-голубые, с темно-синим ободком вокруг радужки, глаза.

— Все еще тридцать два. — Глядя в вечереющее небо, еле слышно прошептал он.

Вт. 19 февр. 2013 21:56:32



© Zebr, 2013

Опубликовано 20.02.2013. Просмотров: 728.


назад наверх


   назад наверх

  Тематические ссылки
© 2005-2012 Мир Вашего Творчества